Мы встретились — стареющий педераст, отчужденность и
холодность которого можно было бы полюбить, но не срослось,
старый девственник, свою девственность превративший в нена-
висть к миру, и Босния, тоскующая артистичная шлюха, не
способная пережить гибель смертельнородной сестры. Я любил
ее платья, как собственные, любил ее потерю, любил ее сестру
за то, что она умерла. Мы повстречались во вторник. Меня
всегда мучило — до этого вторника — как именно следует по-
сещать бордель: будут ли они говорить со мной, могут ли по-
зволить себе какие-то замечания, я не хотел, чтобы спрашива-
ли, как я хочу и не хотел, чтобы они знали о моем отсутст-
вующем прошлом, я хотел, чтобы все было так, будто по люб-
ви, и, понимая, что разочарование может меня уничтожить, не
направлялся к мужчинам. Мечта о военной форме должна
была вылиться в женщину; все мои причудливые узоры уже не
имели никакого смысла, всякое мое ожидание высохло, моя
пересохшая дельта настолько выпучилась трещинами дна на-
встречу солнцу, что я открыл для себя двери борделя. И за
ними — девки-девки-девки, и все вокруг девок драпировано под
венецианство, все покрыто пудрой, церковно-приходская школа
для юного педераста, здесь и накрахмаленные волосы и начесы,
106
Нежность к мертвым
вазы с уриной, здесь гроты, здесь дворцы — утонувшие в пене,
утонувшие в минувшем, здесь остановившееся часы и оплата
по минутам, здесь девки-девки-девки, а я бы хотел мужчину,
но иду, а мимо девки-девки-девки, и я пытаюсь выбрать из них
хотя бы какую-то, чтобы не уходить вновь опустошенным, не
уходить в привычном ощущении разочарования. И вот Босния.
Это не тот роман, который как-либо афишируют. Его изломан-
ная драматичность пересекает форваторы тишины, ее кости-
стый стан опирался на спинку стула из красного дерева, и я
приценился к ней. Мы отправились в комнату, которая позже
станет комнатой наших постоянных свиданий. Мне бы хоте-
лось, что в этой комнате помимо меня не происходило никаких
празднеств, никаких торжеств, чтобы Вакх здесь не рождался и
Сатурналии не праздновались, чтобы мои запахи, каждое мое
слово, выделение, секреция и секрет впечатались в череп ком-
наты, подперли ее своды, впитались в духоту ее прошлого,
стали — частью ее, неотделимой лобной долей, чтобы исповедь
моя — трещала стропилами даже тогда, когда моего тела не
станет. В этой комнате я рассказал, что меня возбуждают дет-
ские платья, божьи коровки, и собственные фантазии о мужчи-
не, которого зовут Марк; такого мужчины никогда не сущест-
вовало, и я не встречал никого, кто был бы хоть отдаленно
похож на него, но почему-то меж моих зубов постоянно звучит
его голос, и когда я наедине, то говорю, говорю с ним, о нем,
засыпаю с влажностью к Марку и просыпаюсь, упираясь в
пустоту по имени Марк; что Марк носит военную форму, очки,
любит мою нелюдимость; что я возбуждаюсь, когда представ-
ляю, что Марк плачет, то есть — до воображаемого совокупле-
ния — раскручиваю в голове сорокаминутную-часовую предыс-
торию, в которой я ссорюсь с Марком, а затем мирюсь с ним, и
мы выражаем телесно свою любовь и примирение, он целует
меня, он лежит на моей груди, он историк или врач, он лежит
на моей груди, мы говорим, и я прокручиваю, пока не засну,
наши с ним разговоры, и что я знаю имена и жизни всех со-
трудников Марка, знаю его маму, знаю каждую деталь его ске-
лета, его жизни, каждую трещину и потаенную правду, каждую
его страшную фантазию; что вся моя жизнь — это совместная
жизнь с выдуманным Марком, и что когда я иду по улицам,
часто ищу его в толпе, что я сохраняю свою девственность
ради Марка, ради Марка каждый мой вдох, каждый мой выдох,
107
Илья Данишевский
все мое сердце и все мои осени в ожидании Марка, каждый
рабочий день, каждая зарплата, мое завещание, мои кредитные
карты, моя чистейшая кредитная история, что, может, мы усы-
новим ребенка, у нас будет большая собака, и собака будет
вбегать к нам по утрам и наш сын тоже будет вбегать в спаль-
ню, а в спальне — я и Марк — я знаю, как будет выглядеть
наша спальня, а если выйти из спальни — квартира, и я знаю в
этой квартире каждый угол, каждое тайное имя предметов
нашей квартиры, я знаю, сколько он получает и кем работает,
во сколько приходит домой и что любит на ужин, свинину
больше говядины, наши будни, наши выходные, наши годов-
щины и даже — подарки, которые он подарил бы, существуй,
только бы если он существовал, то подарил бы мне именно это;
я рассказал, что в моих книжных шкафах есть пустые полки
для книг Марка, в моем сердце нет ничего, кроме Марка, что я
заготовил для него свое завещание, что всему своему крохот-
ному кругу друзей я рассказал о Марке, но забыл добавить, что
его — не существует; и все они думают, что уже много лет я
