С большой убедительностью и силой Ясперс показывает пределы и уязвимые места позитивизма, неспособного осознать то, что придает человеческой жизни ее трагическое достоинство, не умеющего оценить и признать ни реальность смерти, ни реальность судьбы или ошибки и неспособного понять сомнение, отчаяние и дать ответ на них.
Итак, мы должны отказаться от надежды освободиться от напряжения между миром и тем, что его трансцендирует, — от этой как бы пружины нашего экзистенциального удела. «Все в мире, — говорит Ясперс, — глубоко безразлично, и все в нем может получить решающее значение. В экзистенциальном смысле, будучи феноменально всецело временным, я выше времени. Несущественность времени со всей значимостью выступает в обнаружении экзистенции в силу присущей ей решимости. Страсть, двигающая действием, сопровождается сознанием, что все это не имеет никакого значения, однако таким образом, что серьезность действия углублена, а вовсе не покалечена...» (Bd. П. S. 209).
183
Ill
Теперь мы можем представить себе то, что Ясперс называет систематикой пограничных ситуаций. Среди них имеется одна, которая иерархически господствует над всеми остальными и состоит в том, что в качестве эмпирического существа я всегда нахожусь в определенной ситуации, являющейся именно такой, а не иной: я живу в определенную эпоху, принадлежу к определенному полу, имею такой-то возраст, занимаю определенную социальную позицию и т. д., причем эта узкая конкретизация контрастирует с идеей человека вообще и с теми атрибутами или совершенствами, которыми он характеризуется. Но при этом остается место для будущего как неопределенной возможности.
Прежде всего обратим внимание на то, что только в силу иллюзии моя определенная ситуация представляется мне как особенное проявление универсального, так как на самом деле, лишь исходя из нее, я восхожу к глобальному образу, или псевдообразу, универсума. Благодаря вымыслу я ставлю себя некоторым образом над моей ситуацией, рассматривая ее как одну из возможностей, реализовавшуюся среди остальных и вместо них. И здесь открывается путь, которому следует познающее сознание в своей ориентировке, но этот путь не ведет нас к бытию. По сути дела, это способ избежать пограничной ситуации или по крайней мере скрыть ее. Повсюду я натыкаюсь на определенные данности. Передо мной всегда стоят такие данности, в зависимости от которых я мыслю и действую. Моя ситуация несет с собой определенные материальные, психические, духовные или идеальные трудности или сопротивления, с которыми я должен считаться. Конечно, мы различаем два предельных случая: взятая со стороны материи, свобода выступает как полное овладение объектом, взятая же со стороны духа, она будет абсолютным взаимопониманием. Но это всего лишь идеальные предельные случаи. Дух реален постольку, поскольку он до определенного пункта подчиняется природе. «Моя неизбежная зависимость по отношению к природной данности и по отношению к волевой позиции другого человека, — говорит Ясперс, — это аспект моей пограничной ситуации, поскольку она меня обнимает» (Bd. П. S. 213).
Итак, историческая определенность, или детерминация, предстает для меня конститутивным элементом существования, взятого в его глубине. Тем не менее эта глубина не является просто и непосредственно данной вместе с самим историческим сознанием. Она достигается экзистенциальным прояснением пограничной ситуации. И такое прояснение может быть осуществлено только каждым по отдельности и для себя — это не абстрактная операция, всеобщим образом выполняемая или передаваемая. Я существую тем интенсивнее, чем больше действую в рамках моей уникальной, неповторимой ситуации, отдавая себе ясный отчет в том, что она имеет в себе имен
184
но уникального. Напротив, тогда, когда я действую так, как другой действовал бы на моем месте, то есть как особенное проявление всеобщего, как единичный образец определенной универсалии, я испытываю чувство пустоты, неудовлетворенности, как бы находясь перед лицом того, что есть не более чем времяпрепровождение.