Мы видим, и это фундаментальное для меня положение, что тайна имеет здесь иную интерпретацию, чем у агностиков. Она определяется не как пробел в знаниях, не как пустота, требующая заполнения, но, напротив, как некая полнота и, скажу больше, как выражение воли, требования настолько глубокого, что оно не осознает само себя, беспрестанно предавая себя, без конца создавая ложные очевидности, все то иллюзорное знание, которым оно, однако, не может удовлетвориться и которое оно разрушает, продолжая тот порыв, поддававшись которому оно их создало. В этом признании тайны трансцендируется ско
119
рее, чем удовлетворяется, та жажда знания, тот Trieb zum Wissen1, который лежит в основании как нашего величия, так и нашего ничтожества.
Не менее важно проследить здесь, каким образом проблема верности сочетается с проблемой смерти.
Как я уже имел случай отметить во время дискуссии на Философском конгрессе, столкнувшей меня с Брюнсвиком, проблема смерти (является ли это проблемой? мы увидим, что это сомнительно) в реальности стоит перед нами только в связи со смертью любимого существа. Она неотделима от проблемы, или от тайны, любви. По мере того как я обнаруживаю пустоту вокруг себя, ясно, что я могу начать тренироваться в умирании, приготавливать себя к смерти как к бесконечному сну. Все происходит совершенно по-другому, как только появляется «ты». Верность обнаруживается поистине только там, где она бросает вызов отсутствию, побеждает его, и, в частности, побеждает то отсутствие, которое представляется нам — без сомнения, обманчиво — как абсолютное и которое мы зовем смертью.
Но проблема смерти совпадает с проблемой времени, взятом в его наиболее остром, наиболее парадоксальном измерении. Я надеюсь, что мне удастся показать, каким образом верность, понятая в ее метафизической сути, может предстать перед нами как единственное находящееся в нашем распоряжении средство, дающее нам возможность действительно победить время, а также показать, что эта действенная верность может и должна быть творческой верностью.
Мне кажется, что верность почти не привлекала внимания современных философов, и тому есть глубокие метафизические причины. Но можно было бы также сказать, проведя параллель из области истории, что она связана с феодальным этапом развития сознания и что в универсалистской философии рационалистического склада она мыслится с трудом и имеет тенденцию заслониться другими аспектами нравственной жизни. С другой стороны, у современников, в частности у всех мыслителей, отмеченных влиянием Ницше, она взята под подозрение, рассматриваясь как дань устаревшему консерватизму. Я думаю, что у Пеги*, и только у него одного, можно обнаружить определенные элементы метафизики верности, хотя мне и затруднительно их локализовать. С другой стороны, критика Ницше, обесценивающая верность, преодолена в произведениях Шелера. Теперь я хотел бы приступить к анализу, прямо касающемуся этой проблемы, который, впрочем, выйдет далеко за рамки всякой психологии.
В его начале мне кажется важным провести четкое разграничение между постоянством и верностью. Постоянство может рассматриваться как рациональный каркас верности. Кажется, что в нем можно усмотреть просто факт упорства по отношению к определенному аспекту. Но, отталкиваясь от этого факта, мы можем образовать схематическое представление, сближающее постоянство с идентичностью. Однако это было
1 порыв к знанию (нем.).
120
бы утратой контакта с самой реальностью, на осмысление которой мы претендуем. Идентичность этого аспекта, этой цели должна постоянно отстаиваться волей перед лицом всего того, что стремится ее во мне нарушить или ослабить. И именно эту волю необходимо определить с наибольшей по возможности точностью.
Но тут же выясняется, что в верность входит не только постоянство, понятое как неизменность. Она предполагает и другой элемент, более трудный для понимания, который я назвал бы присутствием; и именно благодаря ему, как мы увидим, сюда проникает парадокс. Тем самым рефлексия позволит нам обнаружить в глубине верности нечто новое и способное рассеять* впечатление staleness, застоя, который может завладеть нами в тот момент, когда мы концентрируем наше внимание на достоинстве, на ценности любого покоя. Когда я утверждаю о таком-то или таком-то, что он верный друг, то я прежде всего хочу сказать, что это кто-то, кто всегда с нами, кто выдерживает испытание обстоятельствами, и, когда мы в несчастье, он приходит на помощь, оказывается присутствующим.