Новое общество не обладало чувством величественного, характерного для древней Ассирии и Египта, и в то же время не отличалось и стремлением к физическому и моральному безобразию, присущему этим слишком мела-нийским народам. И в добре и в зле оно опустилось на ступень ниже за счет двойного влияния иранцев и греков. От последних оно унаследовало умеренность в области искусств, что выразилось в копировании эллинских методов и форм, но, с другой стороны, оно несло на себе печать семитского вкуса — любовь к усложненности, к утонченному мистицизму, претенциозному многословию и безумным философским доктринам. В поисках выражения оно достигало иногда блистательных высот, но не отличалось глубиной и вдохновением гения. Основным его достоинством был эклектизм: оно всегда гордилось тем, что знает секрет, как примирить непримиримые элементы — осколки обществ, чьей смертью оно питалось. В нем жила неистребимая любовь к арбитражной рассудочности. Эта тенденция чувствуется в литературе, философии, морали, в системе правления. Эллинское общество употребляло всю свою энергию на сближение и объединение далеких друг от друга идей и интересов, что само по себе очень хорошо и полезно в такой среде, но совершенно неплодотворно, тем более, что это предполагает отказ от своего предназначения.
Участь таких непродолжительных обществ, составленных из лоскутков, в том, чтобы истощать свои скудные силы без пользы: не мыслить, поскольку у них нет своих идей, не идти вперед, потому что у них нет цели, но сшивать и перешивать, горестно вздыхая, изношенные пестрые лоскутки, которые постоянно расползаются. Первый же спаянный однородными элементами народ, может легко разорвать эту непрочную ткань.
Новый мир стремился к единству. Он хотел выразить все материальное в словах. Чтобы выразить идею максимально возможного интеллектуального совершенства, стали употреблять термин «аттический». Это был идеал, на который не могли претендовать современники и соотечественники Перикла. Немного ниже стояло слово «эллин», еще ниже такие производные от этого слова, как «эллинский», «эллинизированный», которые характеризуют степень цивилизации. Человек, рожденный на берегу Красного моря, в Бактрии, в стенах египетской Александрии, на побережье Адриатики, считал себя — и его считали — настоящим эллином. Пелопоннес превратился в обычную малоизвестную территорию, его жители были не более чистыми греками, чем сирийцы или лидийцы, и это положение оправдывалось состоянием рас.
При первых преемниках Александра во всей Греции не оставалось ни одного народа, который имел бы право отречься от родства с сомнительными «эллинизированными» элементами из Олбии или Дамаска. Варварская кровь поглотила все. На севере смешение со славянским и кельтским населением привело эллинизированные расы к грубости и жестокости, которые царили на берегах Дуная, между тем как на юге браки с семитами обусловили деградацию, похожую на ту, что мы видели на азиатском побережье, хотя в сущности это были малозначительные факторы, подрывающие арийский дух. Если бы победители Трои вышли из ада, они нашли бы, и в Микенах и в Спарте, одних выродившихся граждан.
Как бы то ни было, основы единства цивилизованного мира были заложены. Этому миру был нужен закон, но на что мог опереться такой закон? Откуда он мог появить ся, если вместо государств имело место нагромождение руин, в котором исчерпали жизненные силы все древние племена? Как извлечь из меланийских инстинктов, которые пропитали все, вплоть до самых глубоких складок социального порядка, умный и твердый принцип и сделать из него непререкаемое правило? Это было невозможно; в первый раз в мире появился феномен, который с тех пор повторялся еще два раза: массы людей, не объединенных ни политической религией, ни твердыми социальными принципами, не имеющих иной цели, кроме как выжить. Греческие цари, за неимением лучшего, приняли всеобщую толерантность во всем и ограничили свои полномочия требованием почтения к своему могуществу. Государства, которые хотели быть республиками, остались таковыми; один город сохранял аристократические формы, другой выбрал чистую монархию. В такой ситуации властители ничего не отвергали и ничего не утверждали. Ни Птолемеи, ни Селевкиды не вмешивались в дела граждан или подданных, если эти дела не затрагивали царские законные или сверхзаконные доходы и привилегии.
