Внук любил ее как родную мать и хорошо знал нрав старушки – как скажет, так и сделает. Он забрал несколько книг и молча ушел в огород.
Солнце стояло высоко.
У грядок пахло двинской черемухой, сочными травами.
– Вот оказия! – думал он. – Расшумелся и сам себя наказал.
Полдня Никита просидел в огороде.
В обед пришла Нюра, краснощекая, высокая, с длинными рыжими косами.
Она была старше брата и слегка важничала перед ним.
– Ты что, изба-читальня, обедать не идешь? Никита промолчал.
– Оглох что ли?
Он резко встал, сильно хлопнув книгой.
– Какого черта прилипла?! Вишь, о Ломоносове читаю… Не до обеда мне…
Сестра ушла. Затем появилась бабушка.
– Это ишо что! Ты, может, через энти псалмы и рехнулся?
Она подошла ближе и отобрала книгу.
– Груня! Отдай, отдай! – как бешеный, закричал он.
– Да ты не кричи… И не сетуй зря… ну… Бабушка была с норовом. Она лихо открыла книгу и, бережно полистав, ловко присела рядом. – Прочти, лучше, о чем здесь рекут? Силу книжную изведать хоца…
Никита чуть смутился.
– Силу, говоришь?
– А чего ишо? Если б я силушку от жизни моей горемычной не черпала, то уж там была бы… А в псалмах-то она есть? Али нет? В тех, что в церквах, знаю, много силы было… а в твоих?
– Тогда слушай… не перебивай. – Он поудобнее уселся на пеньке и вдруг заговорил строго, таинственно. – Когда Ломоносов пришел в Москву…
– Опять о нем… Горе ты луковое! – Груня тяжело вздохнула и закрыла лицо темными ладонями.
– Когда Ломоносов пришел в Москву, – еще громче повторил Никита, – вот что он сказал первому попавшемуся учителю… «Не бедности страшусь я, а той мерзкой судьбы, что может лишить меня помыслов и раздумий»! – Он читал, как будто вбивал гвозди в тугое дерево: неистово, убедительно. – «Я дерзко и зримо хочу поведать о том, что таит в себе земля наша, звезды, Вселенная…»
– Поехал, поехал – не выдержала Груня, – без руля и без ветрил… Ты что, всурьез спятил? Завтра же к врачу марш! – Она направилась в дом.
А Никита заметался по огороду. Книга все яростнее и яростнее взвинчивала его мысли, воображение.
«Каких крепких людей вскормила земля наша! Ведь Ломоносов-то пешком в Москву ушел… Ни лютый мороз, ни родительские запреты не остановили!»
И вдруг сам собой возник вопрос: «А тебя что держит? Свинарник? Или сарай? Или Груня, у которой при слове „наука“ дрожь по телу?» – Он яростно посмотрел на избу и решительно сказал сам себе:
– Уеду я нынче…
У огорода появился двоюродный дядя:
– Теперь и мне понятно, что ты того малость… Ты что, сам с собой разговариваешь? А ну в дом… живо!
– Как бы не так! – Никита знал упрямство дяди и разговаривал с ним тоже круто. – Видишь, читаю!
– Смотри у меня… – Дядя был высокого роста и фамилию имел Сохатый. – Осень подойдет – ни одного пыжа не проси… а о порохе – забудь… Без тебя на охоту ходить буду. А ежели с ружьем увижу, в милицию сообщу! – Он пошел обратно в дом, но у колодца остановился. – Охломон ты! Груня с ног сбилась, шаньги картошкой пичкая, а ты баклуши бьёшь!
– Болею я… Видно, ностальгию подхватил…
– Чего?
– Болезнь такая… Душу наизнанку выворачивает, а тело, как в огне.
– Вот те раз! Вроде гриппа, что ли?
– Угу… хуже…
– Хуже? – Сохатый удивился. – Шестьдесят лет прожил, а такой болезни не слыхивал. Погоди-погоди… Может, ты напускаешь на себя?.. Может, по-молодости, а?.. Пойдем в дом, поговорим… – он потянул племянника за руку.
– Не трожь! – Никита вырвался. – Дай самому разобраться… В город поеду…
– Куда? Куда?
– В Москву…
– Ты что, драпать решил?
– Тссс… Бабушке ни гу-гу… Узнает – беда…
– Ишь ты какой! А вот ежели расскажу…
– Не надо, дядя! Не губи меня…
– Глупенький ты. Я тебя спасать хочу… Небось в Москву-то за хипповой жизнью рвешься? Ну-ну… не обожгись… – Сохатый с жалостью покосился на пятистенку. – Сердце сжимается, когда на избу-сиротинушку гляжу. А ты тикаешь от нее… Нас-то не жаль?
– Всех жаль… и тебя, и Груню, и сестру… Но учиться еще больше хоца! Не сердись на меня.
Сохатый молча достал беломорину, покрутил, как игрушку, тяжело вздохнул.
– Что ж, я не против. Токо с болезнью не тяни… Может, всурьез эту самую ностальгию подхватил. В поселок городского типа езжай, там поликлиника новая, современная… – Дядя хотел еще что-то сказать, но передумал. Сам восемнадцати лет на фронт махнул. Родители проучить хотели, а он уже в Питере, в ополчении, возьми его!..
До утра следующего дня пробыл Никита на огороде, душу жгло беспокойство. Он суетливо ходил между картофельных грядок и не знал, на что решиться.
