— Да, Макс, тот самый кофр. Напоминаю тебе, что в нем — самая ценная часть нашего семейного архива. Кроме того, там жестяная коробка ректорских печатей и несколько раритетных изданий, среди которых сербский перевод «Странной Книги». Понимаешь, о чем речь? Так что будь, пожалуйста, бдителен.
— Неужели то самое издание: Лейден, начало семнадцатого века?
В глазах Штерна зажегся библиофильский огонек
— Так точно, тысяча шестьсот шестнадцатый год.
— Ух ты! Никогда не держал эту книгу в руках, хотя наслышан... — сказал он с такой знакомой Марку интонацией профессиональной зависти. — Хорошо. Я не буду спускать с него глаз. Будь уверен, — серьезно закончил Штерн тонким голосом, каким в детстве клялся вечно хранить тайны.
— Смотри, вся надежда на тебя. Когда доберешься до Марселя, дай знать Илюше, он заберет его на сохранение, чтобы тебя не обременять, — говорил Марк, припоминая, что еще важного нужно сказать на прощание. — Да, вот еще. Я положил в него рукопись своего последнего романа — того, что ты уже успел прочитать. Пусть пока побудет у тебя, от греха подальше, а там решим. Так будет верней. Да и где я теперь на островах смогу его издать? И последнее при первой возможности — пиши.
Штерн кивнул, и они оба поднялись.
— Простимся покуда, — сказал Марк, открывая объятия, и Штерн прижался к его шее холодным ухом и мокрой шершавой щекой.
— Так ты, значит, точно решил остаться? — все-таки спросил он, глядя на Марка снизу вверх с голубой поволокой печали, в которой уже как будто читались признаки морской болезни и неминуемые муки ностальгии.
Отстранившись от него, Марк оглянулся на мреющий в утренней дымке город, зубчатые башни Замка на холме, пустынные улицы. В воображении ему смутно рисовались одинокие вечера у камина, при свечах, редкие гости, темные площади, разбитые витрины, разграбленные лабазы... Из-за бессонной ночи все виделось ему слегка размытым, слегка искусственным, слегка ненастоящим, как если бы все вокруг — мосты, набережные, дворцы, колокольни, скалы соседнего острова — было только сказочно подробной картиной, удивительно точным воплощением чужого замысла.
— Да, Макс. Я остаюсь. Уехать теперь было бы... — он хотел сказать «трусостью», но, глядя в доверчиво-голубые, близорукие глаза Штерна, осекся и закончил: — „преждевременно. К тому же небо как будто проясняется. Смотри, на шпилях Града уже проступает позолота.
Штерн посмотрел невидящими глазами в сторону Града, ничего не сказал на это, покачал головой, еще раз порывисто обнял Марка и, взяв чемодан, боком врезался в поредевшую толпу, унося с собой все, что у них было: великую легенду, безумную надежду, пятьдесят лет жизни. Мелькнуло его серое пальто, седой затылок, и он исчез из виду.
Пока они прощались, ветер успел перемениться. Теперь свежо пахло морем. Корабль дал долгий сигнал — к отплытию. Марк засунул лишенные ноши руки глубоко в карманы пальто и, бездумно перебирая в уме случайные слова: «чадо», «чудо», «в чаду», не спеша пошел в сторону дома. И в ту же минуту за тысячу миль от островов Каскада, в залитой солнцем больничной палате, Матвей Сперанский открыл глаза и увидел перед собой Розу.
2
Р.
