Диски она бережно сложила в упаковки, не касаясь пальцами записывающей поверхности, в несколько слоёв обмотала широким липким скотчем, опустила в коробку и ещё несколько раз обернула её клейкой лентой, потом втиснула свёрток в металлическую коробку из-под чая, завернула её в три полиэтиленовых пакета и ещё несколько раз проклеила сверху. На всю эту процедуру ушли почти три больших рулона скотча, но Люба его не жалела.
Когда она вышла из дома, захватив с собой пакет с обмотанным скотчем свёртком и большую садовую лопату, найденную в кладовой и не выброшенную много лет назад по забывчивости родителей, было уже почти темно.
Ночь вступала в свои права. Проносившиеся мимо автомобили, редкие автобусы и маршрутки освещали пространство ярким светом фар. В воздухе сладко пахло весной.
Идти до парка было недалеко, но с каждым шагом Любой всё больше овладевал неподотчётный страх, требовавший от неё оглядываться назад.
Люба сжала зубы и заставила себя не оборачиваться.
Она вошла в лесопарк. Шум города становился глуше. Звёзды тускло мерцали над Измайловским парком, однако за ещё голыми, но раскидистыми кронами деревьев, за их влажными чёрными ветвями не было видно тёмного апрельского неба.
Когда Люба свернула с освещённой гравиевой дорожки на узкую тропинку и пошла по ней дальше, ступая по хлюпающей грязи и подгнившим прошлогодным листьям, видимость сократилась до предела. В воздухе пахло свежестью и тающим снегом. Где-то в ветвях резко прокричала неизвестная ночная птица. Девушка непроизвольно вздрогнула от неожиданного звука. Но всё вновь стихло.
Вонзая лопату в холодную землю между двумя деревьями, нажимая на твёрдый металл ногой в измазанном грязью кроссовке, Люба думала только о том, что когда придёт день и ей нужно будет найти это место и это дерево — а она не сомневалась, что рано или поздно день придёт и она должна будет прийти и его найти — только о том, чтобы не забыть и не перепутать.
Когда на подсознание наползает липкое и гадкое чувство страха, когда кажется, что из-за деревьев кто-то следит за тобой, надо зацепиться за одну мысль и не отпускать её, повторять как мантру — не забыть и не перепутать, не забыть и не перепутать…
Выкопав яму, Люба склонилась над ней, с тревогой и сомнением наблюдая, как на дне начинает скапливаться вода. Потом она сняла перчатки и критически осмотрела и ощупала творение рук своих — насколько оно герметично? Полагаясь в основном на железную коробку из-под чая, девушка вздохнула, уложила свёрток в яму и начала закапывать.
Утоптав почву подошвами кроссовок, она забросала место пожухшими листьями и даже бросила сверху пустую железную банку из-под кока-колы. Не надеясь только на свою память, Люба присела на корточки и вырезала складным ножом на влажной коре дерева почти у самой земли ей одной понятный символ.
Было около половины первого ночи, и она шла домой с чувством выполненного долга. Выйдя из парка к жилым домам, она вздохнула с облегчением. Быстрым шагом, налегке шла Люба к своему подъезду и поднималась по гулкой лестнице на этаж.
Далёкие звёзды по-прежнему отбрасывали свой неяркий свет на многоэтажные кварталы и на густой массив Измайловского парка.
Первого мая Виталик особенно внимательно смотрел телевизор. Этого дня он ждал, ждал, что в новостях покажут демонстрацию, и он увидит знакомые лица.
Это было его первое пропущенное первомайское шествие за девять лет.
Народу было довольно много — это он смог понять даже из короткого репортажа на Первом канале. Шествие двигалось по традиционному маршруту, к центру от Октябрьской площади. Ветер плескался в кумачах над толпой. Напряжённо вглядываясь в радостные, праздничные лица на экране, Виталик искал глазами колонну своей бывшей организации — так он считал для себя, несмотря на то, что не получил ответа на заявление о выходе из неё, и даже Люба об этом не упомянула в своих письмах.
И он увидел колонну. Перед ней стоял Маркин в джинсовой куртке и что-то неистово кричал в мегафон, и впервые Виталику было всё равно — что именно. Но людей в первом ряду он увидел чётко и не смог отфиксировать ни одного знакомого лица.
В колонне Альянса, по крайней мере в первых рядах, где они всегда строились, не было ни Любы, ни Димки, ни Андрея Кузнецова.
Виталик моргал в недоумении, глядя на экран.
Но он не знал там никого, кроме, конечно, Маркина. Впереди стояли совершенно неизвестные ему ребята, на вид старшеклассники лет шестнадцати-семнадцати, и ветер, словно парус, раздувал алое полотнище с чёрными буквами «Молодёжный Альянс революционных коммунистов», закреплённое на двух шестах, которые удерживали активисты по флангам колонны.
Репортаж с московского Первомая закончился. Остальные новости Виталик уже почти не слушал, с тревогой думая, почему же он не увидел своих друзей.
«Ладно», — подумалось ему, — «Ещё девятое мая впереди, поглядим».
Но между майскими праздниками Виталик неожиданно получил письмо от Димки Серёгина, написанное в первой половине апреля.
Это было единственное письмо от Димки почти за полгода.
