Прислуживавшая за столом симпатичная узбечка почти бесшумно разливала чай и приносила виноград.
— Простите, мистер Моррисон, — говорил собеседник джентльмена извиняющимся тоном, — ещё в девяносто втором году Ваши коллеги ознакомились с архивами института и всё, что они посчитали ценным…
— Я в курсе, — ровно отвечал англичанин, — но ценность того, что они не посчитали таковым тринадцать лет назад, стала ясна только сейчас. Можно сказать, что доктор Нецветов опередил своё время в своей области знаний.
— Но архивы давно списаны… — продолжал оправдываться второй собеседник, — может быть, Вам было бы проще найти самого Нецветова в России…
— Доктор Нецветов убит в Москве в девяносто третьем году, — бесстрастно ответил Моррисон, делая из пиалы маленький глоток ароматного узбекского чая и долго смакуя его удивительный вкус, — двенадцать лет назад. По нашим данным, это никак не связано с его научной работой. Банальный криминал. Следы его семьи после этого теряются. Поэтому я нахожусь здесь и вынужден обратиться к Вам. Меня будет крайне интересовать всё, я подчёркиваю, всё, что так или иначе связано с научной и конструкторской деятельностью доктора Георгия Ивановича Нецветова.
Фамилию, имя и отчество погибшего учёного он произнёс, блеснув безукоризненным русским произношением.
В конце ноября двухтысячного года в кинотеатре «Баку» на севере Москвы проходил четвёртый ежегодный конкурс «Песни Сопротивления непокорённого народа».
С 1997 года каждую осень редакция газеты «Дуэль» собирала в этом уютном зале на восемьсот человек десятки исполнителей патриотических песен, в основном, бардов, исполнявших свои песни под гитару, но были тут и профессиональные музыканты.
Начиная с самого первого, конкурсы стали заметным событием для красной оппозиции, и концерт двухтысячного года был мероприятием, которого ждали.
Был субботний день, и народ уже собирался часа за полтора до начала концерта.
В фойе кинотеатра велись оживлённые политические дискуссии и шла бойкая торговля книгами, газетами, символикой и, конечно, музыкальными записями. Уже входившие в жизнь компакт-диски для патриотической оппозиции были ещё в диковинку, и в основном музыка была представлена на магнитофонных кассетах по шестьдесят или девяносто минут, и даже оформление их ещё не всегда было типографским — рядом с кассетами, украшенными цветными репродукциями советских плакатов, прекрасно соседствовали переписанные на двухкассетных магнитофонах записи Александра Харчикова с напечатанными на пишущей машинке списками песен. Бывало, что песня обрывалась на середине в конце кассеты, и в этом не было ничего из ряда вон выходящего — писали вручную, писали ночами, писали столько, сколько могла вместить магнитная лента.
Листовки, переписанные от руки на клетчатых тетрадных листочках, постепенно ушли в прошлое к концу девяностых, уступив место листам формата А4, которые, греясь, натужно скрипя и жуя бумагу, медленно выдавливали из себя ксероксы и матричные принтеры. Но хриплые голоса оппозиционных бардов долго ещё рвались сквозь треск из динамиков кассетных магнитофонов на митингах и в квартирах активистов.
Виталик толкался среди народа у книжных и кассетных лотков в поисках новинок. Здесь торговали его давние знакомые, муж и жена Измайловы, Никита Максимович и Ксения Алексеевна. Они отдавали Виталику кассеты с большой скидкой, что было немаловажно — а когда денег не было совсем, могли и бесплатно, хотя и сами жили небогато.
Как и многие завсегдатаи митингов, они гораздо раньше узнали друг друга в лицо, чем по имени. В тот день, после концерта, Ксения Алексеевна впервые пригласила Виталика на чай к себе домой, и он охотно согласился, тем более что Сергей Маркин, вместе с которым они ехали сюда, ушёл ещё до перерыва. В отличие от Нецветова, он не очень любил подобные концерты, считая их пустой тратой времени.
В метро они ехали втроём. На плече у Никиты Максимовича висела огромная спортивная сумка с книгами и кассетами, но, когда Виталик порывался помочь, тот отвечал с улыбкой:
— Сейчас она лёгкая. Ты бы попробовал эту сумку поднять до концерта!..
Их маленькая квартира на восточной окраине Москвы чем-то напомнила Виталику его собственную, поразив только обилием книг — книжными шкафами были заставлены обе комнаты и даже прихожая. Библиотека Георгия Ивановича, вернее то, что от неё уцелело, не шла ни в какое сравнение.
За столом с ними сидела единственная дочь Измайловых, Люба, девочка-отличница лет тринадцати, с туго заплетёнными русыми косами и большими светло-серыми глазами. Она, подперев ладонью щёку, внимательно слушала политические беседы взрослых, к которым относила и Виталика постольку, поскольку он принадлежал к миру политических движений, жадно ловила каждое слово, но сама в разговор не вмешивалась.
