Здесь не написано, что об этом надо размышлять уже после того, как сон закончился. Это надо делать в самом сновидении! И не думать об этом, а почувствовать это «всем существом».
Завтра расскажу матери о своем открытии.
Я аккуратно спрятал рукопись и вернулся в постель. Теперь я уже не пытался снова погрузиться в недавно пережитый сон. Что приснится, то и приснится. Главное — настроить себя на то, чтобы в сновидении не обмануться его правдоподобием, убеждал я себя, и в это время перед глазами всплыл непрошеный образ синеглазой черноволосой незнакомки с портрета. «Моя дама из медальона», — подумал я и тут же устыдился такого хода мыслей.
Пульсация в шее стала усиливаться. Погружаясь в пучину сна, я снова испытал мимолетное ощущение какого-то ускользающего понимания. И опять не сумел сохранить его в памяти.
Наутро мне сообщили, что молодой рыцарь, за которым почти постоянно ухаживала Рехия, смазывая рану и меняя повязки, пришел в себя и теперь он просит возможности увидеться со мной. Кто-то из домашних уже успел рассказать ему о моей роли в его спасении.
Не испытывая особого желания, я все же зашел к нему. Увидев меня, молодой человек с усилием приподнялся. Теперь он полусидел. На столике рядом с ним стояли чашечки со снадобьем и водой.
У него оказались серые глаза. Несмотря на то что он находился в постели, было видно, что ростом он выше всех в нашем семействе. Медальон на груди был пропущен внутрь рубашки, виднелась только серебряная цепочка. В моем сознании мелькнуло незабываемое лицо синеглазой незнакомки.
— Я должен вас поблагодарить, — произнес рыцарь. — Ваш лекарь рассказал мне, что, если бы не вы, меня уже не было бы среди живых. Теперь я ваш должник. Ваш и всего вашего семейства.
Я хотел было что-то вежливо возразить, но он остановил меня жестом руки.
— Я уже знаю, как вас зовут, — продолжал он. — Разрешите и мне представить себя. — Ему наконец удалось придать голосу некоторую твердость: — Мануэль де Фуэнтес, идальго [15]из Саламанки.
Мальчик любил, когда мать садилась за клавикорды. Особенно это неуловимое мгновение начала игры: высокие своды приемной залы в Каса де Фуэнтес все еще дышат величавой тишиной, и вдруг она взрывается подхваченными эхом сонмами золотых шмелей! Звук трущихся о струны металлических язычков сдержан и хрипловат, и все же он порождает ощущение творящегося чуда.
Так и запомнилось: синее шелковое платье с фестончатым воротом, перехваченное шнуром под самой грудью и спадающее волной до пола, низвергающаяся на плечи лава вьющихся черных волос, молодое вдохновенное лицо матери и ее скользящие по клавишам длинные тонкие пальцы. А еще — эти непонятные ноты. Каким образом маленькие кляксы с ножками превращались в странные вибрирующие звуки, от которых убыстряется сердце, расширяется грудь и воображение уносится вдаль?
Мать терпеливо объясняла, одной рукой показывая на нотную запись, а другой — извлекая звуки на клавиатуре:
— Смотри, Манолито, ты легко это поймешь. Вот нота ут [16], — клавиша утопала под нажатием пальца, издавая дребезжащий звук. — А затем, на первой линейке, пишется ре, — еще один звук. — А это уже ми»…
— Как же их запомнить?
— Очень просто, малыш. Надо выучить наизусть гимн святому Иоанну.
И матушка выводила чистым голосом на своей отменной латыни, которой ее обучили в прославленном университете Саламанки:
—
Отец относился к образованности доньи Росарио со смесью уважения и насмешливости. Из людей его круга никто, кроме него, не мог похвастаться тем, что его жена или сестра свободно читает на латыни, кастильском и тосканском, а также сочиняет музыку. В обществе, где все необычное вызывало подозрение в ереси, подобный набор талантов был бы даже опасен, если бы не то обстоятельство, что Росарио когда-то училась в университете у самой Беатрис Галиндо, прозванной Латинянкой, — первой в истории Кастилии женщины-ученого. С того момента, как Латинянку призвала ко двору королева Исабель для обучения инфантов, ни один инквизитор не посмел бы упрекнуть ее или ее ученицу в неподобающем интересе к языческой мудрости. Росарио получила возможность спокойно приобретать книги на любые темы, не боясь привлечь к себе излишнего внимания, а муж перестал делать ей замечания.
Однако сам Фелипе внушал юному Мануэлю совсем иные интересы, нежели его музыкально и литературно одаренная жена. Ему хотелось, чтобы сын безупречно владел оружием, был бесстрашен, как он сам, а на коне проявлял ловкость, которой не устыдились бы и воспетые в поэмах герои прошлого, такие как Неистовый Роланд и Сид Кампеадор.