Нойон неожиданно для себя вздрогнул от пришедшей на ум мысли. А что если всю информацию записать? Уж тогда точно не позабудешь, не перепутаешь всех этих Хоттончогов, Кашгырчаков, Чэрэнов… Ну, да — записать! И записать — по-русски, уж этот-то язык здесь точно никто не разберёт. А в случае если найдут записи, всегда можно будет что-нибудь придумать, выкрутиться. Скажем, эти странные письмена и никакие не письмена вовсе — а просто узоры или вот, ноты… Кстати, каким глазами этот стражник не так давно смотрел на письмена под притолочиной какого-то гэра?! И ему их, кстати, обещал какой-то там писец… Та-ак…
— Кэргэрэн-гуай, — Баурджин подсел к тлеющему очагу. — Есть здесь поблизости писцы?
— Писцы? — удивился стражник. — А зачем они тебе понадобились, улигерчи?
— Хочу записать некоторые песни, — широко улыбнулся нойон. — Боюсь позабыть.
— Ты… Ты владеешь искусством письма, улигерчи?! — Кэргэрэн Коготь был поражён.
— Ну да, — скромно потупился Баурджин. — Меня как-то обучил один знакомый уйгур. Так как насчёт писцов? Вот бы попросить у них чернильницу с тонкой кисточкой и кусочек шелка. Часть записей я бы подарил тебе, уважаемый Кэргэрэн, — ведь написанное имеет волшебную силу. Между прочим — чудесный подарок супруге… или наложнице.
— Волшебную силу… — шёпотом повторил воин. — Да, я слышал об этом. Хорошо! Будь по-твоему!
Хлопнув в ладоши, Кэргэрэн Коготь разбудил напарников и послал одного из них в соседний гэр.
— Передай поклон от меня уважаемому Наврази-Кутуку, — напутствовал уходящего страж. — Скажи, я обязательно загляну к нему, как только появится время.
Стражник отсутствовал недолго: как видно, писец был человеком дела. Наверное, не прошло и десяти минут, как посланец вернулся и вытащил из-за пазухи красивую яшмовую чернильницу с аккуратной крышкой, тоненькую цзинскую кисточку и отрез белого шелка.
— Белый… — Баурджин с видимым удовольствием разложил все принесённое на низеньком столике у очага. Отвязав шёлковую ниточку, открыл крышку чернильницы, обманул кисточку, улыбнулся — первый раз в первый класс!
— Я напишу, чтобы тебя никогда не покидала удача, Кэргэрэн-гуай. Чтоб твои табуны, стада и отары были многочисленны и тучны, чтоб всегда была остра сабля, а стрелы — метки и быстры. И чтобы к тебе и к твоему гэру были благосклонны боги.
Разорвав шёлк на две половины, нойон деловито зашуршал кистью, ловя на себе благосклонные взгляды стража. Быстро покончив с работой, дождался, когда написанное подсохнет, протянул шёлковое полотнище…
Кэргэрэн Коготь лишь восхищённо цокнул:
— Вай, улигерчи-гуай!!!
Ещё бы не цокать — уж Баурджин постарался, вывел буквицы-иероглифы одну к одной, словно лозунг по поручению парткома писал — «Слава великому советскому народу — строителю коммунизма!»
Оставив стражника любоваться только что созданным произведением искусства, нойон занялся непосредственно своим делом. Сначала от всей души намалевал вертикальные уйгурские письмена, а уж под ними — тоненько-тоненько — принялся писать то, что надо. Сокращённо, конечно же:
Кашгырчак, зап. Арг. 400, Поч. Огня. 3 дня пути. Юг. 500, Зел. Кам. Найманы. 200.
Написав всё, что помнил, безжалостно разбудил Гамильдэ-Ичена, пользуясь тем, что к этому времени Кэргэрэна сменил другой воин, самый молодой из всей троицы.
— Напомни-ка мне ту песню, Гамильдэ, что пел в кочевье Чэрэна, — нарочито громким шёпотом попросил нойон и, уже тихо, добавил: — Вспоминай, сколько у него воинов?
— Ага-а-а… — Гамильдэ-Ичен совсем по-мальчишески взъерошил волосы пятерней. — Сейчас вспомню… Чэрэн… Чэрэн Синие Усы… Боргэ… Девушка с глазами, как весенние травы. А как она смеётся! Какие чудесные ямочки у неё на щеках, какая улыбка!
— Ты давай не о девушке! О деле.
— Да-да, конечно… Сейчас… — какая-то загадочная улыбка так и не сходила с губ юноши.
— Кстати, не вздумай встречаться с этой своей Бортэ…
— С Боргэ, Баурджин-гуай.
— Ну, с Боргэ… Это пока нам не надо. Вспомнил воинов?
Гамильдэ-Ичен прошептал цифры, добросовестно записанные нойоном.
— Теперь вспоминай весь наш путь. Помнишь, мы как-то раскладывали ветки и камешки?
— Помню… Но как бы… Если вдруг…
— Понял тебя, Гамильдэ. Мы зашифруем все особыми значками-буквами.
— Осмелюсь спросить, что сделаем?
— Заши… Изобразим.
— А, понятно. Послушай-ка, Баурджин-гуай, мне кажется, что наш Сухэ…
— Что — Сухэ?
— Да нет… ничего. Просто он какой-то стал не такой. Дёрганый какой-то.
— Все мы тут дёрганые, Гамильдэ!
Совместными трудами где-то ближе к утру информационно-картографическое полотнище было готово. Баурджин сперва хотел было спрятать его в гуталах либо под одеждой, но, подумав, просто повязал поверх пояса, так чтобы хорошо были видны уйгурские буквы. А что такого? Всего лишь пожелания удачи. Такое многие носили — ничего подозрительного.
