— Аделаида может не успеть добежать.
— Успеет. Если потребуется, я отвлеку сторожей. Меня не тронут. Я принадлежу к другой общине, но не к другому народу. Меня здесь не считают чужеверцем. В храм, конечно, сейчас не впустят, но кто воспрепятствует мне, пользуясь случаем, передать жрецу-вайделоту приношение для наших богов? Вот специально подстрелил вчера после скачек.
Пожилой прусс кивнул на свою пышнохвостую ношу. Мертвая лисица скалилась в темноте. Маленькие остренькие зубки хищницы белели в разинутой пасти. Зловеще зияла пустая глазница. Пушистая, еще по-зимнему рыжая шкурка не подпорчена: прусская стрела вошла зверю точно в глаз.
— А вот с вами тут никто церемониться не станет — это уж вне всякого сомнения, — продолжал дядька Адам. — Скоро трапеза закончится, и остатки священной пищи будут погребены здесь — под стенами храма, дабы ни птица, ни зверь не добрались до еды, принадлежащей богам. Вас найдут в два счета, так что поторопитесь.
— Спасибо, дядька Адам!
Бурцев вышел из укрытия первым. Не пряча меча, глянул по сторонам. Чисто… Позвал:
— Аделаида!
Княжна выбралась из-под дровяного развала надутая и недовольная. Одарила прусса недружелюбным взглядом. Даже не кивнула в знак признательности. Теперь, после подсмотренного языческого обряда, добрая католичка Агделайда Краковская прониклась к местным идолопоклонникам еще большей неприязнью, чем прежде. Хреново… Ну, да ладно, сейчас не до разборок.
— Бежим! — Бурцев уже тащил жену за собой. Она не особенно-то упиралась. Оставаться возле опасного сарая Аделаида больше не желала и резво перебирала стройными ножками.
Дядька Адам смотрел им вслед, пока беглецы не скрылись за пустующим домом мертвого кунинга. Потом вздохнул, переложил мертвую лису на другое плечо и направился к воротам храма. Оттуда к нему бежали двое с факелами и копьями.
— Подношение богам Священного леса! — крикнул по-прусски лучник, предостерегающе поднимая руку.
Те признали дядьку Адама, замедлили шаг.
— Твое подношение будет передано, — сдержанно и не очень дружелюбно ответил страж постарше. — Оставь его здесь, а сам ступай прочь, человек из другой общины.
Рыжая одноглазая лисица, предназначавшаяся для одноглазого вайделота, легла на грязный снег. Дядька Адам неторопливо удалился.
Бурцев с женой были уже далеко.
К себе они добрались благополучно, без приключений.
Бурцев поплотнее прикрыл дверь, повернулся к жене:
— Аделаида, разговор есть. Когда начнем — сейчас или завтра?
Она не ответила. Демонстративно улеглась на тесные полати, зарылась в шкуры, повернулась к стене. Не желаешь ничего обсуждать, милая? Что ж, он не возражает. Он готов и подождать. Пускай девчонка успокоится, выспится, поостынет малость. А утро — оно вечера мудренее…
На следующий день разговор состоялся. Серьезный разговор.
И начала его сама княжна.
Он проснулся от немилосердной тряски. Лицо Аделаиды, склонившееся над ним, горело.
— Увези меня отсюда, Вацлав! Слышишь, немедленно увези!
— В чем дело? — Рука метнулась к мечу. — Что случилось?
— Какой-то прусский гаденыш приходил. Мальчишка лет десяти — то ли отрок, то ли слуга чей-то. Разносил по домам кобылье молоко — ну, кислятину, что пьют татары и пруссы. И нам тоже миску притащил. А в миске вместе с молоком кровь плескалась. Я сразу смекнула: это ж то самое пойло, над которым колдовали ночью идолопоклонники на своих бесовских молениях!
— Ну и что за беда? Поблагодарила бы да слила где-нибудь тайком, коли брезгуешь.
— Благодарить?! За сатанинское подношение?! Да в своем ли ты уме, Вацлав?!
— Послушай, Аделаида…
Слушать его она, однако, не хотела.
— А вдруг и на пиру у Глянды нас пытались опоить таким же колдовским зельем?
Бурцев пожал плечами. Могли вообще-то. Только вряд ли со злым умыслом. Исключительно из уважения к дорогим гостям. Но вообще-то, насколько он помнил, крови в пиршественном кумысе не было.
— Тебя вон, я смотрю, точно опоили, — неистовствовала княжна. — Иначе с чего ты так ласков к прусским язычникам?!
— Ласков? Отнюдь. Просто корректен и толерантен.
— Что?! Вацлав, да ты уже заговариваться начал!
— Ладно, не бери в голову. Расскажи лучше, что ты сделала с тем злополучным кровяным кумысом?
— Да выплеснула эту гадость в рожу прусскому выродку и вышвырнула дьяволенка за дверь. А что, по-твоему, я должна была делать? Пить языческое пойло?!
Бурцев тяжело вздохнул:
— Ох, напрасно ты так… Разве княжон не учат соблюдать хотя бы элементарные нормы приличия? Особенно в гостях? Давно нам пора поговорить с тобой на эту тему.
Вот тут княжна взбеленилась по-настоящему:
— Ты, Вацлав, меня не покупал, как эти язычники пруссы покупают себе жен. Поэтому не смей меня поучать! Слава богу, до сих пор мне своего ума хватало!
— Милая, я только рад за тебя, если это так, хотя, сдается мне… А впрочем, забыли. Я ведь тебя люблю и лишь поэтому…
— Зато я тебя не люблю, Вацлав!
Сказала, как отрезала. Как кувалдой по башке… Бурцев опешил: раньше у них до такого не доходило.
— Что?
