Казалось, что пыльная отрава не оказала на ситхи такого пагубного воздействия, как на Эолера и его людей. Бессмертные, находившиеся ближе всего к стенам, двигались чуть медленнее, и лица у них были отсутствующие, но признаков полного помешательства, охватившего эрнистирийцев, заметно не было. А на склоне холма по-прежнему шла жесточайшая битва.
Ликимейя и несколько ее соратников были окружены большой группой пеших норнов, и хотя ситхи были на лошадях и могли наносить смертоносные удары сверху, они падали, один за другим, в массу протянутых белых рук, похожих на какое-то ядовитое растение.
Йизахи Серое Копье встретился лицом к лицу с великаном, который уже держал в каждой руке по трупу ситхи. Лицо воина-ситхи было суровым и бесстрастным, как у ястреба, когда он ринулся вперед.
Джирики с двумя товарищами повалили другого гиганта и добивали чудовище, точно быка. Кровь текла ручьями, заливая принца ситхи и его помощников.
Бессильное тело Зиниаду с бледно-голубыми волосами с триумфом волокли к Наглимунду, подцепив на копья, несколько норнов. Чека'исо и темный Курои успели догнать их прежде, чем те доставили свой страшный трофей в безопасное место, и каждый ситхи убил не менее трех белокожих родственников хотя и сами они при этом получили множество ран. Потом Чека'исо Янтарные Локоны перебросил тело Зиниаду через седло, и его кровь смешалась с ее кровью, пока они с Курои везли несчастную в лагерь ситхи.
День, полный безумия и страданий, тянулся долго. Под ударами метели солнце прошло зенит и начало клониться к закату. Разрушенная западная стена Наглимунда была освещена розовым вечерним светом, и снег под ней стал еще краснее.
Мегвин брела вдоль края битвы как привидение — да она и была привидением. Сначала она пряталась за деревьями, боясь даже смотреть на такие страшные дела, но в конце концов перестала.
Если я мертва, то чего я боюсь?
Но с каждой минутой ей становилось все труднее смотреть на разбросанные по снежному склону мертвые тела и не бояться смерти.
Боги не умирают, а смертные умирают только раз, убеждала она себя. Когда все будет закончено, все они вновь поднимутся.
Но если все они могут воскреснуть, в чем смысл этой битвы? И если боги не умирают, зачем им бояться толпы демонов Скадаха? Это было непонятно.
Размышляя, Мегвин медленно бродила между убитыми и убийцами. Ее плащ развевался; ноги оставляли маленькие ровные следы в красно-белой пене.
В Саймоне кипела ярость. Они попались в ловушку так же легко и глупо, как весенние ягнята, бредущие прямиком на скотобойню.
— Ты можешь хоть немного пошевелить руками? — шепотом спросил он у Мириамели. Его собственные запястья были связаны на совесть: у двух огненных танцоров, сделавших это, явно был немалый опыт в такой работе.
Она покачала головой. Становилось все труднее разглядеть ее в сгущавшейся тьме.
Они бок о бок стояли на коленях в центре лесной поляны. Руки им связали за спиной, а ноги перетянули веревкой в коленях. Глядя на связанную, беспомощную Мириамель, он снова подумал о бессловесных животных, предназначенных на убой, и черная ярость опять охватила его.
Я рыцарь. Разве это ничего не значит? Как я мог это допустить?
Он должен был догадаться! Но ему, конечно, больше нравилось слушать лесть этого Ролстена. «Ты видала, как этот рыцарь управляется с мечом». Подлый предатель! «Ему нечего бояться огненных танцоров»!
И я ему поверил! Я не достоин называться рьщарем. Я опозорил Джошуа, Моргенса, Бинабика и всех, кто когда-либо пытался хоть чему-нибудь меня научить.
Саймон предпринял еще одну отчаянную попытку как-то ослабить путы, но веревки держали его мертвой хваткой.
— Ты что-то знаешь об этих огненных танцорах? — шепотом спросил он у Мириамели. — Что они собираются с нами сделать? Что значит «отдадим вас Королю Бурь»? Они нас сожгут?
Он почувствовал, как она пожала плечами.
— Не знаю. — Голос ее казался вялым и безжизненным. — Вероятно.
Ужас и ярость Саймона отступили перед волной раскаяния.
— Я предал тебя, да? Хорош защитничек!
— Это не твоя вина. Нас обманули.
— Жаль, что я не могу добраться до горла этого Ролстена. Его жена хотя бы пыталась подать нам знак, что нас ждет ловушка, но он — он!
— Он тоже был напуган. — Мириамель говорила отрешенно, как будто предмет их разговора давным-давно не имел никакого значения. — Я не уверена, что могла бы пожертвовать жизнью ради спасения незнакомых мне людей. Они не смогли — разве есть у меня право ненавидеть их за это?
— Кровавое древо! — Саймон не был столь великодушен. Не время изливать потоки сочувствия на предателей. Он должен спасти Мириамель, должен как-то разорвать эти веревки и пробиться на свободу. Но он понятия не имел, как это сделать.
