Под ногами был мох, нежная, мягкая трава и мириады нежно-розовых цветов. Рядом с нами раскинулись какие-то древние развалины – белоснежно-парадные колонны и портики забытого храма или, возможно, обсерватории. Вся долина состояла из таких пластов земли, для каких у геологов наверняка есть специальное и умное название, а вот мне они больше всего напоминали рассыпанные щедрой рукой зеленые чипсы. Вдалеке я увидела горный тоннель, явно ведущий прочь из долины, и рядом с ним – несколько очаровательных избушек с соломенными треугольными крышами. Вдоль всех окружающих нас скал земля обрывалась, заставляя центр долины будто парить в невесомости – по краям находились глубокие ущелья, и моя драматургическая душа решила, что надо обязательно заглянуть вниз, восхититься, но сначала необходимо поговорить о, кхм, насущных проблемах с Тилвасом Талвани.
– Итак? – Я еще несколько раз моргнула, чтобы зрение приноровилось к яркому дневному свету, и, вынув ладонь из руки артефактора, мрачно воззрилась на него снизу вверх. – Сам объяснишься, или нам с Мокки пора вспомнить искусство пыток?
– Я думал, это агрессивное предложение будет исходить от Бакоа, – проговорил Талвани, с улыбкой покосившись на вора.
Мокки меж тем был странного зеленого цвета: его явно укачало от нашего невозможного путешествия. В каждом из бриллиантов украденного колье, которое он приподнял, чтобы глянуть на себя со стороны – видимо, проверить свою целостность, – отражалось бледное острое лицо Бакоа, и я подумала, что впервые за все пять лет вижу его таким обалдевшим.
Да уж, вестибулярный аппарат способен сбить спесь с кого угодно.
Однако вор собрался с силами и даже вполне пугающе пообещал:
– От меня, аристократишка, жди реализацию.
– Заметано, – улыбнулся Тилвас. Как-то слабенько, бледно улыбнулся, не чета прежнему ассортименту улыбок.
А потом вдруг его глаза закатились, артефактор резко втянул носом воздух и упал навзничь, где стоял, лицом к небу.
– Ты что?! – ахнула я.
Амулет с двуглавым вороном на его груди стал бешено пульсировать, потом слабо дзынькнул – и на шее птицы я увидела трещину.
– Тилвас!..
Из угла рта и ушей Талвани потекла кровь, кожа стала бледной, как некрашеная ткань, дыхание замедлилось. Так. Стоп. Мы это уже проходили. В день знакомства. Когда я сорвала гурхов амулет, и все завертелось. Но сейчас-то!..
– Амулет на тебе, эй! Перестань умирать, придурошный! – возмущенно взревел Бакоа.
Я упала рядом с артефактором на колени и начала трясти его за плечи.
– Тилвас! Не отключайся! Как тебе помочь?!
– Можешь снова поцеловать, – едва слышно пробормотал Тилвас.
– …Это сработает?
– Нет, но мне будет приятно.
– Судя по всему, он не так уж и страдает, – тотчас едко заметил Бакоа, но был неправ.
Артефактору явно было плохо.
– Найдите… Галасу… Дарети… – прохрипел Тилвас на прощание и отключился под пение какой-то малиновой птички, опустившейся рядом с нами на камень.
Tempus est nobis ad villam.
«Пора в деревню».
Мы с Мокки переглянулись и смотрели друг на друга достаточно долго – по меркам наших экстренных обстоятельств.
Я не знаю, какие мысли крутились в голове Бакоа, но у меня большими буквами было написано прямо на лбу: ну и во что мы
– Сделаем, как он просит? – наконец кисло спросил Мокки. Так кисло, что, ответь я: «Нет, давай сбежим отсюда, пусть умирает», вор явно бы согласился. Причем с облегчением.
– Сделаем, – запоздало натянув свою любимую маску невозмутимости, кивнула я.
– Тогда ищи эту тетку, а я потащу его.
Бакоа решительно взвалил Тилваса на себя и, кляня рост артефактора на чем свет стоит, поплелся с ним к одноэтажным домикам на том конце долины. Я побежала вперед, обгоняя их.
Сомнительно, что мне, в моем-то потрепанном виде, будут очень рады в этой деревне. Как там она называется? Лайстовиц?..
Впрочем, деревня безмолвствовала. Несмотря на разгар рабочего дня, на ее единственной улочке не было ни души, хотя в садовых загонах я увидела и кур, и лошадей. А также несколько коз, которые при моем приближении испугались и поэтому дружно и обреченно завалились набок, выставив одеревеневшие ноги. Причем одна коза так усердствовала в имитации своей смерти (читай: несъедобности), что умудрилась скатиться в канавку в таком «окоченелом» виде. Обожаю наших шэрхенмистских козочек: они прекрасные актеры, можно брать пример.
А вот людей в Лайстовице не было. Причем вблизи стало видно: дома нежилые. В одном прямо на крыше устроил гнездо аист, в другом – порог был засыпан опавшими цветами яблони так, что даже дверь толком не откроешь.
