Мы сидели на огромной белой печи, заваленные подушками, и смеялись так, что окна тряслись. Взлохмаченные и мокрые волосы Мокки – он успел сходить в душ – торчали во все стороны, как птичьи перья, и то и дело падали ему на глаза, я тоже отчаянно заправляла за уши свои выбившиеся из хвоста синие прядки.
Мы оба были одеты в какие-то расшитые халаты, выуженные для нас госпожой Галасой из огромного узорного ларца, и сами себе напоминали торговцев из увеселительного квартала Пряной Ласточки. Пока мы хохотали, ловкие пальцы взломщика не переставали привычно крутить в руках какую-то прихваченную на столе финтифлюшку – Мокки часто что-то вертит в пальцах, чтобы не терять навык. Чаще всего – когда нервничает… Я же все время придерживала халат – он, безразмерный, украшенный тяжелым бисером, так и норовил съехать с плеча, оголить его, и я упорно этому препятствовала, хотя… Может, халат прав?
Я вспомнила взгляд Бакоа вчера в саду.
Сейчас за окном была весенняя ночь и мириады пляшущих светлячков висели в воздухе. Камин потрескивал, печь тихо гудела, на столе дрожали свечи. Было сумеречно-интимно и как-то распахнуто-оголтело – особенно из-за всего этого хохота и предшествующих ему приключений, – и я подумала, что Мокки точно должен меня поцеловать.
Ну прямо должен. Ну как иначе. В теории я и сама могу, но…
Мокки вдруг очень резко перестал смеяться и, подавшись вперед, посмотрел на меня в упор. Мы оказались волнующе близко. Наши носы почти касались друг друга, и я видела крохотный белый шрам над правым глазом Бакоа. От Мокки пахло свежим бергамотовым мылом и немного морем – потому что от него всегда пахнет морем – бескрайним, черным, ночным. Закрыть глаза и утонуть, забывшись, – что может быть проще? В шальных зрачках Бакоа отражалось мое взбудораженное, настороженное лицо. Сам вор выглядел странно. Он был разгоряченным и гневным, будто сейчас кто-то его очень разозлил. Я нахмурилась.
– Джерри, – тихо сказал Мокки, кладя обе ладони мне на плечи и вцепляясь в них до боли, так, что я чуть не зашипела. – Джерри, я должен…
Но именно в этот момент на кухонном столе случилось экстренное восстание из мертвых. А именно: Тилвас Талвани резко сел, снял с глаз два фиалковых цветка, за каким-то гурхом положенные туда целительницей, и вздохнул, глядя на них:
– Хорошо хоть, не свежие огурцы.
Потом аристократ повернулся к нашей живописной композиции и слегка, на полсантиметра, вскинул бровь:
– Я помешал?
Не успела я удивиться тому, как, оказывается, рада увидеть его живым и снова приятно-румяным – несмотря на все отягчающие обстоятельства, связанные с его личностью и
– Я тебя сейчас уничтожу! – гаркнул Бакоа и одним каким-то диким кошачьим прыжком перелетел с печи на стол, где кульком сбросил Тилваса на пол и, запрыгнув на него сверху, начал трясти.
Rerum natura nullam nobis dedit cognitionem finium.
«Природа не дала нам знаний о пределах вещей».
Впрочем, длилось это недолго.
Что ни говори, а логика у Мокки тоже присутствует: убивать того, кого только что спасли и кто хранит нужную тебе информацию, – довольно глупая затея.
Тилвас тоже это понимал, поэтому даже особенно не сопротивлялся нападению. Просто переждал внеплановый жесткий массаж, а потом с издевкой спросил:
– Угомонился, Бакоа? Тогда слезь, будь добр. Или близость ко мне – необходимый элемент твоего душевного спокойствия?
– Я просто
– Гадость какая. У тебя совершенно нет вкуса, вор. Напомни, я порекомендую тебе учителей: такую фантазию нужно направить в мирное русло, – развеселился Тилвас, садясь и глядя на собственный амулет в виде ворона.
При виде трещины, пошедшей по стеклу, аристократ побледнел и прикусил губу:
– Sakken… – пробормотал он.
Я спрыгнула с печи и опустилась на корточки напротив артефактора.
– Тилвас, – голос у меня был даже строже, чем я планировала. – Мне кажется, самое время для правды.
Талвани поднял на меня свои удивительные глаза того странного серого цвета, по которому не поймешь – теплый он или холодный. Как и по самому Тилвасу, впрочем.
– Ты права, – наконец сказал он. – Тем более времени у меня осталось совсем немного.
– Это еще что значит?
