Я засунул руки в карманы плаща и сел. Мне не хотелось, чтобы Осма видел, в каком я состоянии. Ему было тепло и комфортно в своей сверкающей силовой броне. Он просматривал информационный планшет, а я видел собственное отражение в полированных пластинах на спине его доспеха. Моя одежда износилась и испачкалась. Кожа стала бледной. Я сбросил добрых семь килограммов и теперь носил густую бороду, столь же непослушную, как и волосы. Единственной вещью, составлявшей моё имущество, являлась инквизиторская инсигния, лежащая в кармане плаща. Она помогала мне успокоиться.
Осма повернулся ко мне лицом:
– За три месяца ваши показания не изменились.
– Это должно о чём-то говорить, не так ли?
– Мне это говорит только о том, что у вас много упорства и осторожный ум.
– Или о том, что я не лгу.
Он положил планшет на один из столиков с лампами.
– Позвольте мне объяснить вам, что произойдёт дальше. Лорд Роркен убедил Великого Магистра Орсини переправить вас на Трациан Примарис. Там вы предстанете перед судом по обвинениям, изложенным в карте экстремис, перед Трибуналом Магистериума Ордо Маллеус и Службой Внутренних Расследований. Роркен вовсе не рад этому, но большего Орсини позволить не мог. Как я слышал, Роркен полагает, что ваша непорочность – или вина – может быть установлена раз и навсегда на формальном суде.
– И исход этого суда может поставить вас и вашего Магистра, лорда Безье, в неудобное положение.
Осма рассмеялся:
– По правде говоря, я был бы рад оказаться в неудобном положении, если бы это привело к реабилитации столь ценного инквизитора, как вы, Эйзенхорн. Но не думаю, что это произойдёт. На Трациане вас сожгут за преступления с той же уверенностью, что и здесь.
– Я рискну, Осма.
– Я тоже, – кивнул он. – Чёрные Корабли прибудут сюда через три дня, чтобы увезти вас на Трациан Примарис. Это даёт мне время, чтобы сломить вас прежде, чем дело вырвут из моих рук.
– Будьте осторожны, Осма.
– Я всегда осторожен. Завтра мои помощники перейдут к девятому уровню воздействия. И отдыха не будет до тех пор, пока либо не прибудут Чёрные Корабли, либо вы не скажете мне то, что я хочу услышать.
– Два дня под девятым уровнем практически гарантируют, что к моменту их прибытия я буду мёртв.
– Возможно. Это будет досадно, к тому же ещё и вопросы станут задавать. Но это далёкая тюрьма, и командую здесь я. Именно поэтому сегодня я просто беседую с вами. Только вы и я. Последний шанс. Расскажите мне всю правду сейчас, Эйзенхорн, как мужчина мужчине. Упростите все для нас обоих. Сознайтесь в своих преступлениях, пока вам не начали причинять боль, избавьте нас от суда на Трациане, а я сделаю все возможное, чтобы ваша казнь не была мучительной.
– Я с радостью скажу вам правду.
Его глаза загорелись.
– Она изложена там, на том планшете, который вы читали. Я не раз повторял её в течение трех последних месяцев.
Когда под гул океанических бурь охранники провели меня по каменным коридорам и втолкнули обратно в холодную камеру, меня уже дожидался Фишиг. Наши ежедневные пятнадцать минут.
Он принёс лампу и поднос с ужином: жидкий, чуть тёплый рыбный бульон, корка чёрствого хлеба и стакан разбавленного рома.
Я сел на грубо сколоченную койку.
– Меня требуют выдать для суда, – сказал я Годвину.
– Но, – кивнул он, – как я понимаю, завтра начнутся пытки. Я подал протест, хотя уверен, его случайно уронят в мусорную корзину.
– Убеждён, так и произойдёт.
– Ты должен поесть, – сказал Фишиг.
– Не хочу.
– Просто поешь. Тебе понадобятся силы, а судя по внешнему виду, с этим у тебя проблемы.
Я покачал головой.
– Грегор, – сказал он, понизив голос. – Хочу задать один вопрос. Он тебе не очень понравится, но это важно.
– Важно?
– Для меня. И твоих друзей.
– Спрашивай.
– Скажи, ты помнишь, – Боже-Император, как же это было давно! – как в прошлом году мы снова встретились на том кладбищенском поле возле Каср Тирок?
– Конечно.
– В молельной башенке ты сказал мне, что не можешь и подумать о том, чтобы совершить что-то, что порадует демона или поможет ему. Ты сказал тогда: «Я не могу даже вообразить себя творящим такое безумие».
– Я хорошо помню это. Ты ещё мне ответил, что если бы решил, будто я собираюсь так поступить, то сам пристрелил бы меня.
Он кивнул и грустно усмехнулся. Последовало мгновение тишины, нарушаемой только треском лампы и грохотом моря за пределами тюремных бастионов.
– Ты хочешь убедиться, не так ли, Годвин? – спросил я.
Он укоризненно посмотрел на меня, но промолчал.
– Мне это понятно. Я требую абсолютной верности и от тебя, и от всех своих людей. Вы имеете право быть уверенными в том же самом относительно меня.
– Тогда ты знаешь мой вопрос.
Я посмотрел ему прямо в глаза:
– Ты хочешь спросить, не лгу ли я? Есть ли хоть крупица истины в обвинениях? Ты хочешь быть уверен, что не работаешь на человека, который якшался с демонами?
– Понимаю, глупый вопрос. Если бы все это было правдой, то тебе ничего не стоило бы солгать и сейчас.
