Глупо, конечно, было надеяться на то, чтобы увидеть здесь жителей Гнездовища. Но Старик хотел проверить весь путь до конца, прежде чем совсем отказываться от поисков.
Печально стояли два ореля, овеваемые ветром, над широко раскинувшейся Долиной. Где-то рядом журчал крошечный ручеек, стрекотали кузнечики, и какие-то растения источали дивный аромат.
Тористин впервые увидел землю.
Здесь все оказалось не так, как он привык – прекрасно и, одновременно с тем, пугающе. Мягкий мох, совсем непохожий на твердые надежные скалы, слегка пружинил под ногами, так что, сделав пару неуверенных шагов, орель едва не вывернул лодыжку. Вода в ручейке привлекла, было, его внимание, но дотронуться до неё, а тем более попить, как это сделал Старик, Тористин не решился. И воздух! Тому, кто с рождения привык дышать чистым горным воздухом, запахи земного лета показались удушающими. Нет, все же прав закон орелей со Сверкающей Вершины – Летающим не место на земле! И Тористин, когда вернется, ни словом не обмолвится о том, где был и что видел. Земля ему совсем не понравилась.
Зато Старик чувствовал себя вполне уверенно.
Глубоко вдыхая в себя ароматы трав и цветов, он остановившимся взглядом смотрел на Долину. И такая тоска была в этом взгляде, что Тористину невольно захотелось его чем-то утешить.
– Может твои сородичи за ночь успели спуститься до склона? – предположил он, потирая подбородок. – К полудню дошли сюда, а вечером, или ночью уже были во-он там…
Он показал рукой через Долину туда, где, подобно миражу, таинственно переливался в солнечном мареве густой лес.
Старик укоризненно посмотрел на ореля.
– Тористин, о чем ты говоришь? Мы с тобой и то добирались до этого места пол дня…
– Это потому, что без конца спускались и осматривали каждый камень. А вот, если бы летели без задержек…
– Летели? – Старик невесело усмехнулся. – Юноша, наверное, ты забыл – мои сородичи не умеют летать. За ту ночь они, в лучшем случае, могли пройти лишь половину горной тропы, которую мы осматривали вчера. А, чтобы добраться до места, на которое ты указал, понадобилось бы дней десять пути, да и то, если почти не отдыхать.
Тористин удивленно округлил глаза.
– Так долго?!
Он с сочувствием осмотрел Долину. Подобная медлительность нелетающих не укладывалась в голове ореля.
– Я и представить не мог, что без крыльев жить так сложно! Когда мы гостили в Гнездовище, то особенно над этим не задумывались – там не было особой нужды летать. А, если она и возникла, то только для нас, Летающих, когда приходила пора возвращаться домой. И мы всегда знали, что достаточно взмахнуть крыльями… Но жить вечно прикованным к земле, как какой-нибудь гард или нохр!. Наверное, это ужасно!
Старик не отвечал.
Он снова вернулся мыслями в Долину, которую не видел уже много лет.
Далекие годы счастливой юности встали перед его глазами, оживленные запахами цветов, прогретой солнцем земли; и забытые разговоры прошлого зазвучали в шуме ветра, резвящегося среди деревьев.
Мать, отец, братья и сестры… Какими живыми и молодыми вспомнились они вдруг! Как много жило в их сердцах надежд на будущее, такое же счастливое, как их тогдашнее настоящее!. Куда все ушло? И почему прежде, вспоминая своих близких, Старик видел только их последние дни? Словно заботы о судьбе Гнездовища непроницаемым пологом закрыли все счастливые воспоминания! А ведь их было так много, что хватило бы скрасить еще одну столетнюю жизнь…
Старик вспоминал и кочевников. Как весело они смеялись возле своих костров, когда каждая трапеза превращалась в пир. Разве страдали они оттого, что не знали радости свободного полета? Ничуть! Лишенные крыльев, эти люди наверняка знали что-то такое, что делало их свободными, несмотря на земные оковы. И, может быть, это «что-то» они добывали именно во время своих медлительных переходов с места на место, наблюдая и размышляя о жизни во время пути.
А его жена? Незабвенная Сакола. Она была обделена столь многим, что должна была бы, кажется, заболеть высокомерием ущербных и уйти в свой собственный мирок, став для всех остальных живым укором в незаслуженном счастье. Но Фостин, (ах, как давно не вспоминал Старик своего имени), никогда не ощущал в ней отчужденности. Вместо обид на Судьбу, не давшую ей детей, Сакола жила каким-то внутренним счастьем, и где она брала силы на него, навсегда осталось загадкой. А уж ему, Фостину, это внутреннее счастье жены давало словно бы вторую жизнь, которая угасла, когда Саколы не стало…
– Нет, Тористин, – вздохнул Старик. – Когда тело без крыльев – это не страшно. Хуже, когда без крыльев душа. Тогда любой путь долог и уныл, летишь ли ты, или идешь по земле; уходишь, или возвращаешься – все кажется бесцветным, как в дождливый день. Однажды я пережил подобное состояние и знаю, когда душа складывает крылья, они складываются и за спиной.
Тористин невольно повел плечами. Он снова подумал о таинственной личности Старика, перед которым склонялись даже Иглоны. Кто же он такой, и, что за жизнь прожил?
