Теперь самый сердечный мой дружок валидол. Скрозь, куда ни носи меня ноги, он со мной.
У каждого возраста свои погремушки…
У нас в Жёлтом за обычай передавать уменье в наследство из рода в род. В каждом же курене работают платки! Всяк вяжет, как рука возьмёт. У каждого рода своя школка. В каждом доме свои учительки.
Всё, что я знала, отдала дочке, невестке, внучкам.
Все ладно вяжут.
Что ни лето наезжал ко мне внучок Миша.
Вообще-то у меня внуков четверо. Богатая я бабака. Не было лета, чтобы не выгостили все.
А вот — тут уж ничего над собой не поделать, — наичаще и лучше других вспоминается Миша.
Вспоминается с поднятой рукой. В руке пол-литровая банка с живой речной мелочью. И похвалебный крик:
— Бабаля! Во-о скоко наловили!
Меня из счёта он не выпихивал. И на том спасибко.
Рыбачничать люби-ил.
Ну куда!
Отец рыбака[193], и сын в воду смотрит. Батюня у Миши ло-о-овкий рыбарь. Пятернёй нащупает и поймает! Никакой возмилки[194] не надо.
А мы с Мишей, с оглядышем[195] моим, раз за всю неделюшку удочкой лиша одиного малька выдернули из реки.
А визгу дали до небес!
Зато ловить исправно бегали кажинный день.
Как ударники на работу.
Ну, накормишь. Подкопаешь червячков. Хлеба отрежешь да бежмя на Сакмару. Удить пескарей, сигушек, головчаков!.. Удить!!
— Лов на уду! — на смеху кланяются нам рыбачьим приветствием встречные сельчаки.
Кивнёшь в ответ и вжик дальше. Знай летим на всех ветрах. Будто те пескарьки поиссохлись, незнамо как поистосковались по Мише со мнойкой.
А рыбалиха из меня ой да ну!
Ни рыба ни мясо, ни кафтан ни ряса.
На последнем дыму еле-еле доплывёшь до реки в самоварчиках[196]. Сразу это у сбега[197] на корягу плюх. Выставишь удки. Ловися, пожалуйста, рыбка. Большая и малая. Налетай! Кусать подано!
А жар… Парко…
Кругом тишь. Нигде ни души. Лишь праздничный берег разодет в цветастую траву да в отдальке переливчато жмурится марево. Не то пританцовывает. Не то потешается над нами. Не то к нам в компанию ненадёжно просится.
Не поспеешь дух перевести — миляшечка Сон Иваныч в гости кличут. Совсем заплошала я, девка-огонь. В момент размарило, развялило.
Это надо?
Для приличия перед внучком с минуту с какую повоюешь со сном. Побрыкаешься. Половишь носом окуней да и всеокончательно уступишь, отдашь шпагу. Заснёшь, что твоя белорыбица.
А Миша то и выжидал.
Подымется поскакун тишком и на коготочках от меня.
Скрозь дрёму вот вижу. А сказать воротиться нету моих сил.
Резвые ноги бесовато носят гулебщика по окрестным оврагам.
Уже когда всё в них до крайней крайности исследовано, манит дошлёнка пуститься подалей куда. И за ту, и за ту, и за туйскую гороньку-подгороньку!
Ну, в самом деле. Не преть же молчаком на солнцежоге поплечь (рядом) с непутёвой бабкой. Сидит спит!
А с другого боку заверни, так рыбалку навроде и неспособно, вовсе не рука кидать. И тогда гуляйка таки возвращается ко мне. Крадливо подбирается на одних пальчиках.
Садится побочь (сбоку).
Будкая, я всё это слышу. Отчего совсем и просыпаюсь.
— Бабаля! — покорливо вшёпот выговаривает дерзостник. — Что ж у нас не клюёт?
— А кто, гулёка, видал?.. Клюёт… Не клюёт… — злобствую я на своё сидячее спаньё — ну срамота! — и на его овражные прохлаждения.
Однако ж строю с какой-то стати вид, что про отлучку отрошника[198] и не догадываюсь.
— Хотеньки одна малюсявая рыбонька подвесилась? — тоскливо вздёргивает скитун обе пустые удочки. И свою, и мою. — Ни одна… Ни однашенька…
— А что, неуковырный[199], рыба дурей всех? Ну нараде чего вешаться ей к тебе на крюк? Житуха крута?
Он чуть не плачет.
— Ну хоть ба самая размаленькая! Во таку-у-усенькая! — молебно сложил вплоть указательные пальчонки.
— Хых, маленька… Знамо, и маленька рыбка лучше большого таракана. Сиди, ветрохват, да лови! А то иде ты, самопёрец[200], колобобил? Кинься так — семи собаками не сыскать! Иде тебя, Шалтай Болтаевич, купоросные азиатцы гоняли?
Бегляк покаянно уронил горький взгляд в воду.
Близкие слёзы вот-вот потопно ливанут из недр наружу.
Будь моя сила, я б безвидно нырнула, подвесила ему на удочку какую пустяковину вроде головчака и подёргала б приветно. Только не кисни!
Но я не волховка.
Голова, как у вола. А всё, вишь, мала. Глупа.
Я только то и могу дать, что у меня в сумке.
— Избегался, неработель?[201] — ворухнулась я и правски, основательно подправила удочки. Рыба бегает полуводой, посередь глубины. — Хлебка с рыбкой пожуёшь?
— Аха-а!.. — зацветает одуванчик. — А рыбонька игде?
— Всё на местах на своих. Хлеб, — подаю ему, — у тебя в руке. А рыбка в реке. Ешь вприглядку.
И глуподуро усмехаюсь.
За компанию улыбка подживила и его.
— Давай, миклухо-маклай, собирайся обратки. А то дождяра наскочит.
— Откуда?
— У нас не клюёт? Не клюёт. А рыба не клюёт — к дождю. Да и, по примете, живую рыбу домой таскать — не станет ловиться. Ну зачем нам такой перебор?
— Бабунюшка! — чиликает мой воробеюшка. — А ночком[202] рыбке в речке не страшно?
— Эт ты рыбку спытай, — затягиваю я паутиной ответ.
— Бабаль, — не утихомиривается озорун, — а чего это рыбка нашу кокурку не берёт? А?
