Касымхан Чанышев вновь устремился в Китай. Вернулся он с любопытной новостью:
– Генерал Багич Дутову не помощник, у него своих проблем выше крыши.
– Что за проблемы? – деловито сощурился Давыдов.
– Забастовали полторы тысячи башкир. Не хотят служить Багичу, не хотят воевать, бунтуют и просятся домой.
Давыдов обрадованно забарабанил пальцами по столу:
– А что, хорошая новость! Если, конечно…
– Что «если», товарищ Давыдов?
– Если, конечно, в этом нет ловушки. Ведь недаром говорят, что Дутов такой хитрый, что даже сам себя обыграть в карты может.
– Здесь вопрос не в Дутове, а в Багиче.
– В Дутове, дорогой товарищ Касымхан, в Дутове… Багич – это фигура второго плана, третьего, если не десятого.
– Дутов, кстати, заявил следующее: «Умирать я пойду на русскую землю, и в Китай больше не вернусь».
– Несладко, видать, атаману в Китае, очень несладко. Ежели бы во мне была жалость к белякам, я бы обязательно его пожалел. И что же удерживает башкирских цириков [67] , что мешает им наплевать на господ генералов и махнуть домой? А, Касымхан?
– Боязнь за себя: Дутов – человек мстительный, может взять и расстрелять каждого десятого.
Чанышев отвел глаза в сторону. Лицо его было бесстрастным, ничто не дрогнуло в нем.
– Кстати, о мусульманах, – добавил он тихо, – Дутов вводит у себя в армии отличительные знаки. Православные теперь будут носить на своих мундирах кресты, мусульмане – луну и звезду.
