Преследовали Дутова два отряда – Блюхера и Каширина. Кобозев куда-то исчез – видимо, отозвали в Москву.
У станицы Магнитной красные разведчики врубились в замыкающую дутовскую колонну и покрошили часть людей саблями. Атака была отбита, но человек двадцать Дутов в ней потерял. Под покровом быстро густеющей ночи он ушел в степь и бесследно растворился в ней. Утренние поиски ни к чему не привели – атаман со своим отрядом как сквозь землю провалился – ни людей, ни конского помета, ни следов телег, на которых везли штабное барахло, ни остатков костров.
Каширин только чесал пальцами затылок, да восклицал жалобно:
– Аэроплан бы сюда – мы бы живо этого толстомясого отыскали!
– Не убивайся, Иван Дмитриевич, – резонно успокаивал Каширина Блюхер, человеком он был вдумчивым, верил в то, что безвыходных положений не бывает – сам много раз попадал в тяжелейшие передряги и выходил из них целым и невредимым. – Дутова мы найдем и без аэроплана.
– Как, каким образом, Василий Константинович? Гадалку, что ли, призовем?
– Мы Дутова вычислим.
– Чего, чего, Василий Константинович?
– Вычислим, говорю. Высчитаем. Как приказчики перед тем, как продать товар, на бумажке высчитывают прибыль.
– А потери они не высчитывают?
– И потери высчитывают, – спокойно ответил Каширину Блюхер, отер ладонью свою крупную, наголо обритую голову.
С соображениями Блюхера Каширин не согласился, взял толстый карандаш и постучал по карте его торцом:
– Вот тут мы их и встретим, в этом месте… Здесь они будут переправляться через Гумбейку. У станицы Черниговской.
Своенравная небольшая Гумбейка то мелела, то, наоборот, набухала грозно, особенно после весенних дождей, сметая все на своем пути. Блюхер пробовал возразить – Дутову появляться у Черниговской не резон, он может перейти Гумбейку в любом другом месте – воды сейчас в реке столько, что ее запросто перепрыгивают вороны, но Каширин твердо стоял на своем.
Напрасно упрямый Каширин не послушался опытного Блюхера. Дутов совершенно беспрепятственно, открыто переправился через Гумбейку в другом месте – около станицы Назаринской, и запасся провиантом – никто ему не помешал. Блюхер, узнав об этом, лишь печально усмехнулся.
Свое Блюхер все-таки взял. Через шесть дней он настиг Дутова, когда тот с обозом, с ранеными, неповоротливый, отяжелевший, – вместе с дутовцами в Тургайские степи уходило много гражданских лиц, – плелся по степи. И окружил его. Нападение Блюхера было внезапным, растерялись даже бывалые фронтовики.
– Главное – эвакуировать раненых, – прокричал атаман Акулинину. – Если их бросим – грош нам цена. Казаки перестанут нам верить, – Дутов порывисто шагнул к товарищу, – давай, Иван, обнимемся. Вдруг больше не свидимся?
В этом бою они разделились: начальник штаба находился на одном участке боя, атаман на другом. Акулинин прикрывал отход, Дутов увозил раненых, спешно подгребая хвосты… Прежде всего, атаман все-таки отправил в степь повозки с войсковыми регалиями, печатью, кассой, втиснутой в сейф, и Шуркиного брата – вялого прыщавого студента. Следом перебросил и саму Сашу Васильеву – очень боялся ее потерять, а уж потом стал вывозить раненых.
Не бросали Дутова самые близкие люди, те, кто немало поел с ним землицы на войне, – да попил водицы ржавой, от которой пучило живот и вздувалась печень, – дорогие фронтовики. У атамана, когда он смотрел на них, чуть слезы на глазах не проступали, – ведь он видел свое собственное, совсем недавнее, но уже безвозвратно ушедшее прошлое – такое больное, но по-прежнему близкое. Африкан Бембеев, Удалов, раненный во время боев на оренбургской окраине, Еремеев, Сенька Кривоносов, горбоносый щуплый Пафнутьев, так и не растерявший, несмотря на седину в волосах, мальчишеской непосредственности. Около фронтовиков продолжал обретаться и сдержанный, немногословный, хранящий в себе загадку Потапов. Мужики пробовали понять, откуда у него, скромного прапора, из каких глубин, из какого корня произросла, вылезла и пристряла способность к гипнозу, – но так распознать и не смогли.
Как-то вечером в степи Дутов пришел к их костру, принес немецкую поясную флягу, наполненную ромом, – этот трофей был снят с убитого красноармейца, непонятно как оказавшийся у простого челябинского работяги, – отдал флягу Еремееву:
– Держи, это ром.
Тот отвинтил пробку, понюхал нутро:
– Шибает дюже вкусно. Я никогда не пробовал. Это что такое, Александр Ильич, ром? – он приподнял фляжку.
– Лекарство от всех болезней. Заморское. Береги, Еремей, флягу. Раненым для укрепления здоровья можно давать.
Дутов присел на корточки, замолчал, вгляделся в огонь. Казаки боялись нарушить неожиданно установившуюся тишину, пока атаман не проговорил:
– Самая загадочная вещь на свете – огонь. Самая добрая и самая злая.
Казаки молчали – они помогали Дутову выстоять лишь одним своим присутствием, тем, что они были, что они есть…
На следующий день вновь затеялся бой. Красные подогнали пушки. Нападение было внезапным – враги вновь будто бы свалились с неба, атаман растерялся – лицо перекошенное, с глазами, сжавшимися в щелки. Он спрыгнул с коня, метнулся в сторону, – надо было определить направление для отхода.
Растерянность прошла быстро, – эта штука вообще недопустима на фронте. Дутов сообразил, что лучше всего отходить по длинной, довольно глубокой низине – в ней есть хоть какая-то защита от снарядов. Он ухватил под уздцы лошадь, впряженную в телегу, – на ней лежало трое раненых, – и вприпрыжку, легко, с проворством, совсем не присущим его грузной комплекции, поволок повозку в низину. Прокричал призывно:
– За мной идите, за мной! По этой лощине… За мной!
Он доволок повозку до края лощины, телега задрала тупой задок и проворно соскользнула вниз. Снаряды с воем проносились над ней, рвались наверху, но в саму лощину ни один из них не попал.
Оставив первую повозку в низине, Дутов выскочил наверх, ухватил под узды вторую лошадь, также поволок ее вниз.
– За мной! – снова прокричал он. – Все повозки давайте сюда, в лощину. Лощиной уходите! – Увидев, как следующую лошадь под уздцы подцепил Потапов, выкрикнул одобрительно: – Молодец, прапорщик!
Потери, несмотря на орудийный огонь красных, оказались минимальными – были разбиты две повозки, да одной лошади срезало половину головы вместе с дугой, еще покалечило одного возчика – по локоть оторвало руку. Саша Васильева, оказавшаяся рядом, проворно выдернула из сумки бинт, перетянула возчику культю. Дутов невольно отвернулся, ощутил тошноту в горле, в следующий миг справился с собой, подогнал еще две телеги, направил их в спасительную лощину.
Через несколько минут Дутов и сам угодил под охлест снаряда. Над его головой провизжал жаркий тяжелый «чемодан» с осыпающейся в полете окалиной, воняющий острой химией, невольно придавил атамана к земле. Тот вскрикнул и неожиданно увидел, как в нескольких шагах от него гигантская лопата всадилась в круглую крупную куртину, поросшую сухим прошлогодним чернобыльником, легко срезала ее – в воздух вместе с дымом полетели ошмотья земли, пара живых сусликов, вывернутых вместе с норой. Жар плеснулся атаману прямо в глаза.
В то же мгновение на него прыгнули сразу два человека, повалили с ног. Дутов закричал протестующе, завозил яростно головой – в ней от удара заплескалась боль, – но эти двое накрыли его, прижали к земле. В следующий миг земная глубь взорвалась, распахнулась опасно, людей приподняло, сдирая с атамана, а потом с силой швырнуло вниз, в разверзшийся проран [39] .
Снаряд разорвался всего в нескольких метрах от Дутова, обварил пламенем, рой осколков пронесся над людьми, сцепившимися в один плотный клубок. Страх разодрал Дутова на несколько частей, каждая из них начала жить отдельно, потом все эти мелкие частицы соединились вместе, и страх прошел. Дутов застонал. Хоть и был страх мгновенным, хоть и исчез стремительно, а Дутову сделалось стыдно перед самим собой. Он попробовал подняться на четвереньки, но не смог, беспомощно ткнулся головой в землю.
Неподалеку раздался испуганный крик: «Атамана убило!», но Дутов не услышал его – уши раздирал грохот, будто снаряды продолжали рваться вокруг него. Он застонал вновь, опять попробовал подняться, но земля шевельнулась под ним, накренилась, Дутов зажмурился и сполз на один бок, растянувшись на обгорелой черной траве.
К атаману подскочил калмык, ухватил его под мышки. Прокричал:
– Помогите кто-нибудь. Александра Ильича надо стащить в лощину, на телегу…
Крик калмыка донесся до Дутова словно с другой планеты. Атаман напрягся – надо было понять, что говорит человек, пытающийся ему помочь. Вяло поводил тяжелой, падающей набок головой:
– Не надо…
Один из тех, кто прикрыл Дутова от осколков, – плотный, с черным от копоти лицом, припадающий на левую ногу – при падении зашиб себе лодыжку, – поднялся и ярко блеснул зубами:
– Александр Ильич, живы?
Это был Еремеев. Дутов, обвиснув у калмыка на руках, кивнул. Его стащили в лощину, которая на деле оказалась глубже, шире, чем смотрелась сверху, там завалили на телегу и на рысях вывезли из опасной зоны.
Километрах в трех Дутов приподнялся, слабым голосом, потребовал:
– Остановите лошадь!
– Нельзя, Александр Ильич, – прокричал ему на ухо калмык, сидевший рядом с возницей, – красные на хвосте, того гляди – нагонят!
Атаман протестующе покрутил головой, попробовал зацепиться глазами за какой-нибудь неподвижный предмет, но таковых не было – все тряслось, все плыло, – и рухнул плашмя в телегу, в душистое мягкое сено.
– Вот это правильно, – одобрил действия атамана калмык, улыбнулся белозубо, гикнул и, перехватив у возницы кнут, огрел им лошадь: – Й-Йех!..
Остановились километрах в пятнадцати от места боя.
– Привал, – громко объявил калмык. – Костров не разжигать, всякий дым сейчас в степи виден километров на пять.
Он обошел бивак – люди доставали из мешков продукты – позвал к себе Удалова и Кривоносова:
– Мужики, надо бы могилу вырыть. Кроме нас это сделать некому.
– Раненые дохнут, как мухи, – проговорил хмуро Кривоносов и сплюнул.
Калмык сформировал две команды по три человека, стремительно вырыли две могилы: одну – для казаков, другую – для инородцев. Разбуженная весенняя земля была мягкой, дышала, поддавалась легко.
– Хорошая земля, – похвалил Кривоносов, надавливая тяжелым сапогом на железное плечико лопаты, – мужики наши покойные довольны будут.
– Да им теперь все равно, где и с кем лежать, и в какой земле…
– Это как сказать, – пробурчал Кривоносов несогласно. – А Коренев как знал, что ему придется ложиться в могилу – свой роскошный чуб срезал…
Через тридцать минут телеги с ранеными и войсковым скарбом мчались дальше, с ветерком уходили по ровной, задымленной – будто где-то жгли костры – степи на юг, в синее плотное марево пространства…
