Сука завиляла хвостом сильнее, слова человека ей понравились, — растянула пасть в улыбке.
— Пошли! — сказал ей Удалов, хлопнул ладонью по штанине, и собака поспешно пристроилась к его ноге.
— Молодчина! — похвалил суку Удалов, извлек из кармана кусок хлеба и сунул ей в зубы.
За кобелем-связистом следили во все глаза — когда он появится.
— Тому, кто первым увидит кобеля, — приз, — объявил Удалов, достав из кармана искусно сделанную из винтовочной гильзы зажигалку, надраенную до блеска. Зажигалка смотрелась, будто золотая. Мечта, а не изделие.
— Это чего ж, немцы начали такие красивые зажигалки выпускать? Али как? — спросил у Удалова щуплый горбоносый казачок по фамилии Пафнутьев — известный недотепа: несмотря на молодость, он сумел дома наплодить и оставить девять детей.
— Хм, немцы… — усмехнулся Удалов, опуская зажигалку в карман. — Вот какие руки делают эти роскошные зажигалки, вот, — он вскинул свои руки над головой, повел ими, потом показал Пафнутьеву, персонально: — Вот!
Очень понравилась Пафнутьеву зажигалка, очень захотелось ее заполучить. Казак облюбовал себе в стрелковой ячейке наблюдательный пункт и, прокалывая цепкими молодыми глазами пространство, стал ждать. Он-то и заметил первым появление собаки, просипел, едва владея собой:
— Удалов! Эй! Германский кобель появился!
Удалов услышал зов и незамедлительно переместился к востроглазому казачку. Бывший сапожник приложил к глазам бинокль — носил с собой трофейный, не бросал, бинокль был очень удобен в разведке, — прошелся окулярами по осиннику.
— Есть!
Пес несколько минут неподвижно лежал под кустом — отдыхал перед очередным броском, потом настороженно вскинул голову, огляделся. Удалов дал суке кусок хлеба, затем решительно подсадил ее под зад и вытолкнул из окопа наружу.
— Вперед, милая!
Сука оглянулась на него — взгляд был влюбленным — взлаяла коротко, тонкоголосо, Удалов командно щелкнул пальцами, и она стремительно понеслась к осиннику.
— Эта дамочка будет, пожалуй, посмышленее первой, — проводив собаку опухшими из-за раны глазами, проговорил калмык.
Увидев несущуюся к осиннику красавицу, «почтальон» поспешно поджал хвост и хотел было дать стрекача, но легкое дуновение ветра донесло до него слабый запах, который не оставляет равнодушным ни одного пса на белом свете. Если, конечно, он настоящий пес, а не кастрированная левретка. Пес вскинулся и, задыхаясь от нахлынувших на него ощущений, замотал потрясенно головой. Хвост мигом заездил из стороны в сторону, словно флаг, кобель радостно взвизгнул, облизнулся, ткнулся суке носом в зад, спрашивая своего собачьего бога, за что же ему, за какие заслуги выпала такая высокая награда?
Он уже забыл, куда его посылали, что он должен делать и когда ему надлежит вернуться назад. Псом всецело завладела беспородная сука из небольшой румынской деревеньки.
Через десять минут пес уже находился у ног Удалова. Из кошелька, прицепленного к ошейнику, у него вытащили послание. Из него следовало, что немцы в два часа ночи пойдут на прорыв. Записку немедленно отправили к командиру полка Дутову.
Тот повертел ее в руках и велел найти хорунжего Климова. Климов основательно пообтесался на фронте, его было не узнать — спесь, которая раньше сквозила и в речи, и в жестах, просматривалась даже в походке, — слетела, он пообтерся в окопах, — в общем, это был совершенно другой Климов.
Он вошел в избу, которую занимал командир полка и, остановившись на пороге, негромко кашлянул.
— Проходи, Климов, — пригласил Дутов хорунжего. — Чего стоишь, как неродной? Присаживайся к столу.
Климов прошел, сел. Дутов положил перед ним аккуратно сложенное послание.
— Что тут написано, Климов? Кроме часа прорыва?
Хорунжий пробежал глазами записку, бледные потрескавшиеся губы его растянулись в улыбке.
— Паникуют немцы, Александр Ильич, — сказал он, — до жалобных криков уже дошли.
— А конкретно?
— Сетуют, что ни патронов, ни еды у них уже нет. И туалетная бумага — пипифакс — кончилась.
Дутов ухмыльнулся:
— Изнеженные господа, эти немаки, пипифакс им подавай, пользоваться газеткой так и не научились.
— В общем, последняя надежда у них, Александр Ильич, — сегодняшняя ночь.
— Будем ждать ночи, — Дутов снова ухмыльнулся.
Через двадцать минут к Дутову постучался ординарец — разбитной высокий парень в офицерских сапогах.
— Ваше высокоблагородие, мужики до вас пришли…
— Какие еще мужики? — недовольно спросил Дутов.
— Ну из окопов. Калмык и этот самый… который раньше у вас ординарцем был.
— А-а-а, — протянул Дутов, голос его угас.
Еремеев попросился у него в пешую команду, к своим товарищам, с которыми прибыл на фронт, Дутов не хотел его отпускать, но Еремеев настоял.
— И чего они хотят?
— Спрашивают, записку по адресу к немакам отсылать будем, али как?
— Не будем.
— Тогда что им делать с кобелем?
— Что хотят, то пусть и делают.
— Ясно, — произнес ординарец и исчез.
