Ориентализм полностью

Французское слово truchement происходит непосредственно от арабского turajaman, – «переводчик», «посредник» или «представитель». С одной стороны, ориентализм овладевал Востоком так буквально и так широко, как только это было возможно, с другой – он приспосабливал это знание к запросам Запада, фильтруя его сквозь нормативные кодексы, классификации, типологии, периодические обзоры, словари, грамматики, комментарии, издания, переводы, – которые все вместе формировали симулякр Востока и воспроизводили его во плоти на Западе и для Запада. Короче говоря, усилиями целой армии работников науки Восток был обращен из формы личного, часто сфальсифицированного, свидетельства бесстрашных путешественников в безличную словарную дефиницию. Он должен был превратиться из последовательного опыта индивидуального исследования в своего рода воображаемый музей без стен, где всё собранное на необъятных просторах Востока и взятое из многообразия его культур безоговорочно приобретало статус «восточного». Затем всё это должно было быть преображено вновь, реструктурировано из набора фрагментов, полученных по частям от исследователей, экспедиций, комиссий, армий и торговцев в лексикографическом, библиографическом, бюрократическом и текстуализированном ориенталистском духе. К середине XIX века Восток стал, как говорил Дизраэли, профессией, чем-то таким, где можно было переделать и воссоздать вновь не только Восток, но и самого себя.

Каждому европейцу, путешествующему по Востоку или постоянно там живущему, приходилось защищаться от его тревожащего влияния. Кто-то, подобно Лэйну, совершенно перепланировал и перекраивал Восток, когда писал о нем. Эксцентрика восточной жизни с ее странным календарем, экзотической организацией пространства, безнадежно непонятными языками и кажущейся извращенной моралью, теряла свою насыщенность, будучи представленной как серия изобилующих деталями сюжетов, изложенных нормативной европейской прозой. Правильнее сказать, что, ориентализируя Восток, Лэйн не столько дал ему определение, сколько его отредактировал, вырезав оттуда всё, что могло покоробить чувствительность европейца, – вдобавок к тому, что не соответствовало его человеческим симпатиям. В большинстве случаев казалось, что Восток оскорбляет нормы сексуального приличия. Весь Восток – или по крайней мере Восток-в-Египте Лэйна – источал опасную сексуальность, угрожая гигиене и приличиям своей избыточной «свободой совокупления», как с непривычной для себя прямолинейностью описал это Лэйн.

Существовали угрозы и помимо секса. Все они были направлены против дискретности и рациональности времени, пространства и индивидуальной идентичности. На Востоке можно было внезапно столкнуться с невообразимой древностью, с нечеловеческой красотой, с бескрайними просторами. Всё это можно было использовать более безобидным способом, опосредованно, сделав темой размышлений или сочинений, а не непосредственного переживания. В поэме Байрона «Гяур», в «Западно-восточном диване» Гёте, в «Восточных мотивах» Гюго Восток предстает формой освобождения, местом настоящих возможностей – именно в этом суть гётевской «Хиджры».

Люди неизменно возвращались на Восток:

рассматривая его как завершение и подтверждение всего, что только можно себе вообразить.

Восток с его поэзией, его атмосферой и возможностями был представлен такими поэтами, как Хафиз[630] – «безграничный» (unbegrenzt), как пишет о нем Гёте, одновременно и старше, и моложе, чем мы, европейцы. И для Гюго в его произведениях «Воинственный клич муфтия» и «Горе паши»[631] жестокость и безудержная меланхолия восточных людей связаны не со страхом жизни или чувством потерянности в мире, но с Вольнеем и Джорджем Сэйлом, чьи ученые труды превращали для высокоодаренного поэта варварское великолепие в полезную информацию.