Если европейская культура в целом и осмысливала Восток, то Валери, несомненно, сознавал, что одним из инструментов на этом пути был ориентализм. В мире, где уже прозвучали принципы Вильсона о национальном самоопределении, Валери уверенно полагает, что угрозу Востока можно устранить, анализируя ее. «Сила выбора» для Европы состоит прежде всего в том, чтобы признать, что истоки европейской науки лежат на Востоке, а затем вытеснить это представление. Так, в другом контексте Бальфур мог утверждать, что коренные обитатели Палестины, хотя и имеют преимущественное право собственности на землю, не имеют власти сохранить ее в дальнейшем. Простые желания семисот тысяч арабов, говорит он, ни на секунду нельзя сравнить с судьбой подлинно европейского колониального движения[884].
Как выразился Джон Бакен[885] в 1922 году, Азия весьма неприятно напоминает извержение вулкана, которое может внезапно уничтожить «наш» мир:
Земля бурлит беспорядочной силой и неорганизованным разумом. Вы никогда не задумывались над этим в отношении Китая? Миллионы острых умов задыхаются там, занятые пошлыми поделками. У них нет цели, нет направляющей силы, а потому все их усилия тщетны, мир смеется над Китаем[886].
И если Китай может сорганизоваться (а именно так оно и будет), вот тогда будет не до смеха. А потому усилия Европы направлены на то, чтобы поддерживать себя в состоянии, которое Валери назвал «могучей машиной»[887], [888] – поглощая извне всё, что возможно, и перерабатывать всё к своей пользе, интеллектуально и материально, удерживая Восток в избирательно организованном (или дезорганизованном) состоянии. Однако сделать это можно лишь благодаря ясности видения и анализа. До тех пор, пока мы не увидим Восток таким, каков он есть, его сила – военная, материальная, духовная – рано или поздно сокрушит Европу. Обширные колониальные империи, могучие системы последовательного подавления для того и существовали, чтобы в конечном счете ограждать Европу от того, чего она так боялась. Колониальные сюжеты, какими их увидел Джордж Оруэлл в 1939 году в Марракеше, нельзя воспринимать иначе, как своего рода континентальную эманацию – африканскую, азиатскую, восточную:
Когда идешь по такому городу, как этот, – двести тысяч жителей, из которых по крайней мере у двадцати тысяч в буквальном смысле слова ничего нет, кроме лохмотьев на теле, когда видишь, как эти люди живут, и более того, как легко они умирают, трудно поверить, что находишься среди людей. В действительности все колониальные империи основаны именно на этом. У людей смуглые лица, и более того – их много! Неужели они одной с нами плоти? Есть ли у них хотя бы имена? Или же они всего лишь часть аморфной смуглой массы и обладают индивидуальностью не более, чем, скажем, пчелы или коралловые полипы? Они вырастают из земли, маются и голодают какое-то время, а затем вновь уходят в безымянные холмики на кладбище, и никто не заметит, что их уже нет на свете. Да и сами могилы вскоре сровняются с землей[889].
Помимо живописных персонажей, предстающих перед европейским читателем в экзотических рассказах менее значительных авторов (Пьер Лоти, Мармадьюк Пиктхолл и тому подобных), всё, что европейцу известно о не-европейце, в точности повторяет сказанное Оруэллом. Он либо предмет для забавы, либо частица обширной массы, подпадающий в обыденном или даже специализированном дискурсе под неопределенный тип «восточного человека», «африканца», «желтого», «смуглого» или «мусульманина». В эти абстракции ориентализм привнес силу обобщения, способную превращать отдельные элементы цивилизации в идеальные носители ценностей, идей и позиций, которые, в свою очередь, ориенталисты находили на «Востоке» и превращали в общепринятую культурную реальность.
