Ориентализм полностью

Несмотря на отвлекающие множественные смутные желания, импульсы и образы, разум, кажется, настойчиво формулирует то, что Клод Леви-Стросс[235] назвал наукой конкретного[236]. Примитивное племя, например, приписывает определенное место, функцию и значение любому растению в своем непосредственном окружении. Многие из этих трав и цветов не используются на практике; но Леви-Стросс утверждает, что разум требует порядка, а порядок достигается путем различения и всестороннего учета, помещая всё, что разум осознает, в безопасное, легкодоступное место, тем самым придавая вещам некую роль в экономике объектов и идентичностей, составляющих окружающую среду. Такая элементарная классификация имеет свою логику, но правила логики, по которым зеленый папоротник в одном обществе является символом благодати, а в другом – гибели, не являются ни предсказуемо рациональными, ни универсальными. В том, как эти различия устанавливаются, всегда есть мера чисто произвольного. Вслед за различиями идут ценности, история которых, если бы ее удалось полностью раскопать, вероятно, показала бы ту же меру произвола. Это достаточно очевидно на примере моды. Почему парики, кружевные воротнички и высокие сапоги с пряжками появляются и исчезают на протяжении десятилетий? Частично ответ будет связан с удобством, а частично – с присущим моде представлением о красоте. Но если мы согласимся с тем, что все вещи в истории, как и сама история, созданы людьми, тогда мы поймем, насколько это вероятно, что множеству объектов, местам или временам были назначены роли и приданы значения, которые приобретают объективную значимость только после того, как эти значения заданы. Это особенно верно в отношении таких относительно нетривиальных понятий, как, например, «иностранец», «мутант» или «ненормальное поведение».

Вполне можно утверждать, что некоторые отдельные объекты порождаются разумом и что эти объекты, хотя и кажутся объективно существующими, наделены лишь вымышленной реальностью. Группа людей, живущих на нескольких акрах земли, установит границы своей земли с ее ближайшими окрестностями и территорией за ее пределами, которую они называют «землей дикарей». Другими словами, эта универсальная практика умственного обозначения знакомого пространства, которое является «нашим», и незнакомого пространства за пределами «нашего», которое является «их», является способом проведения географических различий, которые могут быть совершенно произвольными. Я использую здесь слово «произвольный», потому что воображаемая география в духе «наша земля – земля дикарей» не требует, чтобы дикари признавали это различие. Достаточно «нам» установить эти границы в нашем собственном сознании; «они» соответственно получают наименование «они», и их территория и их мировоззрение обозначаются как отличные от «наших». В некотором смысле складывается впечатление, что современные и примитивные общества определяют свою идентичность негативистски (negatively). Афинянин, живший в V веке, скорее всего, чувствовал себя не-варваром в той же мере, в какой он явственно ощущал себя афинянином. Географические границы связаны с границами социальными, этническими и культурными. Однако часто чувство, когда кто-то ощущает себя не-чужим (not-foreign), основано на очень расплывчатых представлениях о том, что находится «там», за пределами его собственной территории. Все виды предположений, ассоциаций и вымыслов появляются, чтобы заполнить не-знакомое (un-familiar) пространство за пределами пространства собственного.