Ориентализм полностью

Воображаемая география, от ярких портретов, которые можно найти в «Аде», до прозаичных описаний «Ориентальной библиотеки» д’Эрбело, узаконивает лексику, универсум репрезентативного дискурса, характерный для обсуждения и понимания ислама и Востока. То, что этот дискурс считает фактом, например то, что Мухаммед – самозванец, является компонентом дискурса, утверждением, которое дискурс заставляет человека сделать всякий раз, когда тот встретит имя Мухаммед. В основе всех различных единиц ориенталистского дискурса, под которыми я подразумеваю просто лексику, используемую всякий раз, когда говорят или пишут о Востоке, лежит ряд фигур репрезентации, или тропов. Эти фигуры относятся к реальному Востоку или исламу, который здесь является главным предметом моего внимания, как стилизованные костюмы относятся к персонажам пьесы. Они подобны кресту, который будет носить Всякий человек, или разноцветному костюму, который носит Арлекин в комедии дель арте[325]. Другими словами, нам не нужно искать соответствия между языком, используемым для описания Востока, и самим Востоком, не столько потому, что язык неточен, сколько потому, что быть точным он даже не пытается. То, что он пытается сделать, как пытался Данте в «Аде», – так это одновременно представить Восток как чуждый и схематически разместить на театральной сцене, зрители, управляющий и актеры которой существуют для Европы, и только для Европы. Отсюда колебания между знакомым и чужим: Мухаммед – это всегда самозванец (знакомый, потому что он претендует на сходство с Иисусом, которого мы знаем) и всегда ориентальный (чужой, поскольку, хоть он в некотором смысле и «похож» на Иисуса, но в конечном счете – не такой, как он).

Вместо того, чтобы перечислять все фигуры речи, связанные с Востоком, – о его странности, его отличии, его экзотической чувственности и так далее, – мы можем их обобщить, поскольку их использование восходит еще ко временам Ренессанса. Все они декларативны и самоочевидны; грамматическое время, которое они используют, – вневременная вечность; они создают впечатление повторяемости и устойчивости; они всегда симметричны европейскому эквиваленту (и в то же время диаметрально ниже него), который иногда оговаривается, иногда нет. Для всех этих функций часто достаточно использовать простую связку «это» (is). Таким образом, Мухаммед – это самозванец, а сама фраза канонизирована в «Библиотеке» д’Эрбело и в некотором смысле усилена Данте. Предыстория не нужна, доказательства, необходимые для осуждения Мухаммеда, содержатся в самом утверждении «это». Никто не оценивает эту фразу, и кажется, нет нужды ни говорить, что Мухаммед был самозванцем, ни задуматься на мгновение, что, возможно, нет необходимости повторять это утверждение. Это повторяется, он – это самозванец, и каждый раз, когда кто-то говорит это, он становится всё большим самозванцем, а автор заявления получает чуть больше веса, оглашая его. Так, знаменитая биография Мухаммеда, написанная в XVII веке Хамфри Придо[326], имеет подзаголовок «Истинная природа самозванства»[327]. Наконец, такие категории, как «самозванец» (или «восточный человек», если уж на то пошло), подразумевают и даже требуют противоположной категории, которая не является чем-то подложным и не нуждается бесконечно в четком определении. И эта противоположность – «западный» (Occidental), или, в случае Мухаммеда, – Иисус.

Таким образом, с философской точки зрения тот вид языка, мышления и видения, который я называю ориентализмом в самом общем виде, является формой радикального реализма; любой, кто использует ориентализм, который суть привычка иметь дело с вопросами, объектами, качествами и территориями, считающимися восточными, – обозначит, назовет, укажет, зафиксирует то, о чем он говорит или думает, словом или фразой, которые затем сочтут обретшими реальность, либо, проще говоря, реальными. Риторически говоря, ориентализму свойственно анатомировать и исчислять: пользоваться его лексикой – значит заниматься расчленением восточного на управляемые части. Психологически ориентализм – это форма паранойи, знание иного рода, отличающееся от, скажем, обычного исторического знания. Я думаю, что это лишь некоторые результаты существования воображаемой географии и тех жестких границ, которые она очерчивает. Однако существуют и некоторые специфически современные трансмутации этих ориентализированных результатов, к которым я теперь перехожу.