своего могучего самодовлеющего мастерства». Таких актеров ста¬
новится все меньше, и Орленев принадлежит к последним могика¬
нам этой славной когорты. После такого обнадеживающего вступ¬
ления Мокульский спешит оговориться, и Орленеву здорово от
него достается за то, что он растратил свой громадный «чернозем¬
ный» талант «по провинциальным захолустьям». Надо сказать,
что такие упреки повторялись тогда и в критике московской: «Ца-
ревококшайскам и Тетюшам отдал он жар души»,— не без над¬
менности писал столичный автор, одним взмахом пера зачеркивая
труд актера-просветителя. Есть у Мокульского и другие упреки
в адрес Орленева (типичный самородок, без традиций), однако
заканчивается его статья на высокой ноте: «Орленев, быть может,
старомоден, неровен, не гармоничен, но зато он вполне самобы¬
тен и, главное, прекрасен» 17. Его приезд в Ленинград стал замет¬
ным художественным событием.
Если его так встречают — зачем ему бросать гастролерство,
он еще поездит по России. Но вести тот образ жизни, который
он вел на протяжении десятилетий, ему трудно. Обязанностей
у него всегда было много, теперь их стало больше, кроме игры
и художественного руководства труппой еще прибавилась адми¬
нистрация, вплоть до бухгалтерии. В его записных книжках ря¬
дом с режиссерскими замечаниями теперь мелькают десятки фа¬
милий и столбики цифр: кому он должен и кто у пего в долгу...
От этих таблиц он готов выть! А положиться ему не на кого.
В одной поездке администраторы его подвели и безрассудно под¬
няли цены на билеты: «Теперь везде полное безденежье, а они
в такой кризис захотели обогатиться и, конечно, сели на мель, и
меня, неповинного, посадили с собой!» В другой поездке админи¬
страторы оказались людьми пьющими и явились к нему «с соблаз¬
нительными напитками, но я отклонил, как Гамлет отравленный
кубок». В третьей ему попались жуликоватые дельцы, иметь дело
с которыми неприятно и небезопасно. На кого же ему рассчиты¬
вать, если не на самого себя? Особенно теперь, когда никак не
угадаешь, чем кончится поездка — аншлагами или провалом?
В Орле он, например, собрал со спектакля шестьдесят пять руб¬
лей, попробуй прокорми на эти деньги труппу и семью!
Когда-то во время его первого вологодского сезона у антре¬
пренера Пушкина-Чекрыгина было любимое словечко — бюджет.
Орленев и спустя сорок лет поеживался, когда его слышал. Теперь
у всех на устах другое словечко, тоже модное — конъюнктура,
плохая конъюнктура, неблагоприятная конъюнктура... Ему не
нравится это латинское и нелегкое для русского произношения
слово и само по себе, не нравится и то, что оно означает. Вот
в Харькове, где его гастроли всегда проходили с успехом, чтобы
расплатиться с долгами, ему пришлось заложить гардероб для
«Федора», потом он его выручил, но каких усилий это стоило.
Он никогда не любил богатый постановочный стиль в театре, де¬
коративную красоту, даже освященную именами Бенуа и Добу-
жинского. Не любит он и современный конструктивизм с его
функциональностью и игрой в геометрические формы. Его
идеал — строгость и даже аскетизм на сцене. Но строгость, а не
нищета; декорации же, которые он возит с собой, так износились
и истрепались, что вполне подошли бы для «бурсацких аллего¬
рий» в исполнении чубатых переростков в прошлом веке.
Что-то ему надо делать. Может быть, в самом деле перейти
на окончательную оседлость и стать актером какого-нибудь сто¬
личного театра? Но это вовсе не так просто, хотя в качестве ре-
комендателя в его случае выступает Луначарский. В начале
1925 года Орленев пишет жене: «С Малым театром в условиях
не сошелся. Они, зная мои обстоятельства, уж очень захотели меня
прижать». Возможно, что и требования актера выходили за при¬
нятые нормы. Промелькнул Орленев и у Мейерхольда, об этом
есть интересная запись в воспоминаниях М. И. Жарова. Мемуа¬
рист точно не помнит, для какой именно роли пригласил Мейер¬
хольд старого гастролера (не то для «Гамлета», не то для «Царя
Федора»). Во всяком случае, Павел Николаевич на протяжении
какого-то времени приходил на репетиции в театр, сидел в ложе
и много и весело рассказывал о своей актерской жизни. Актеры
встретили его очень приветливо и слушали с большим вниманием.
«Шепотом, искоса поглядывая на сцену, где репетировал Мейер¬
хольд, он говорил: «Я уже, наверное, староват для Всеволода,
хотя... О-о, этот Всеволод! Он любому старому актеру «воткнет»
такой шприц, что сразу станешь молодым... Упрямый и требует
от актера многого... Ну, да вы молодые! Он и многое дает... На¬
