Когда-то в коршевские, а потом в первые суворинские годы
Орленева не смущало, что, сыграв драматическую роль и едва
успев сменить костюм и грим, он выступал в легкомысленных
водевилях. В этих головокружительных переменах он находил
даже особую прелесть — расточительную щедрость актерского ис¬
кусства, его многозначность, его способность, бесконечно обнов¬
ляясь, оставаться самим собой. Но такое соединение контрастов
возможно было не во всех случаях. Для Федора и Раскольникова
суворииская двухчастная афиша не годилась, ставить эти тра¬
гедии вперемежку с водевилями было бы просто кощунством *.
Да и какой актер вынес бы такую нервную нагрузку! Другое
дело — голицынский «Максим Субулов». 13 декабря 1899 года,
в день первого представления этой драмы, Орленев сперва сы¬
грал знатного боярина, а потом мальчика-сапожника из хорошо
знакомого нам водевиля «С места в карьер». И этот прыжок из
конца семнадцатого в конец девятнадцатого века, из атмосферы
страстей и катастрофы в мир забавной путаницы не вызвал чув¬
ства неловкости у аудитории, вероятно, потому, что история
у князя Голицына была сплошь бутафорской и соседство с совре¬
менным водевилем ее не оскорбляло. К тому же уроки Достоев¬
ского не прошли для Орленева даром, и он играл своего испуган¬
ного и растерянного мальчика с еще большей самоотвержен¬
ностью, чем пять или десять лет назад, в далекие нижегородские
времена, словно его нарочито веселый вызов должен был напом¬
нить зрителям, что он не порвал со своим призванием комического
актера.
Он снова и снова выступал в старых водевильных ролях, не
опасаясь, что этот низкий жанр уронит его репутацию трагика;
впоследствии он говорил, что водевильная легкость, наивность,
возбудимость послужили ему хорошей школой для роли Мити
Карамазова с ее парадоксальным сближением детского восторга
и душевного ожесточения. В ту осень и зиму он играл и новые
роли комедийного плана, например послушника Пабло в пьесе
французского поэта-академика Казимира Делавиня «Дон Жуан
Австрийский». В этой пьесе были заняты первые силы труппы, и
среди них не затерялся в эпизоде Орленев, газеты писали, что он,
как в былые времена, не устает «смешить публику» 1. Смех Орле¬
нева живой нотой ворвался в эту комедию, казавшуюся уже
тогда, три четверти века назад, замысловато-стилизованной и ста¬
ромодной. Как бы наперекор вычурности писателя игра Ор¬
ленева была па редкость скромной и непритязательной. Не был
ли его простодушный юмор реакцией на мучительную издерган¬
ность Раскольникова, недолгой мирной паузой перед новыми по¬
трясениями?
* Впоследствии, в годы гастролерства, не без некоторой внутренней
борьбы он вернулся к этому «совмещению контрастов». Другой возможности
познакомить публику с разными сторонами своего искусства в маленьких
городах на окраинах России, куда во время странствий он попадал на
один, самое большее два вечера, у него не было. И не раз после «Приви¬
дений» или «Горя-злосчастья» он играл свои знаменитые водевильные роли.
А потом по привычке он стал выступать в одип вечер в таком разнохарак¬
терном репертуаре уже повсюду.
В этом последнем петербургском сезоне Орленева едва ли не
в каждом спектакле с его участием мы встречаемся с историей,
пусть и в мистифицированном преломлении названных и не на¬
званных здесь авторов. Даже инсценировку тургеневского ро¬
мана «Отцы и дети» театр поставил как реминисценцию на исто¬
рическую тему, ясно обозначив место и время действия — дворян¬
ская усадьба где-то в средней полосе России в шестидесятые годы.
У Суворина были старые счеты с разночинной демократией, с ба-
заровским нигилизмом, но он почему-то отнесся к тургеневскому
роману на сцене с полным безучастием, как к картине давно от¬
житого, без выходов в современность. Орленеву в «Отцах и де¬
тях» досталась роль Аркадия, она ему не нравилась, он играл
ее больше по обязанности, чем по влечению, и «Петербургская
газета» заметила, что в этой грубой переделке он «не дал и не
мог дать ничего особенно яркого» 2. А «Сын отечества», попрек¬
нув Орленева за то, что он «совсем не играл и говорил, как
будто делал одолжение другим актерам», снисходительно признал,
что маленькую сценку объяснения в любви «он провел с такой
подкупающей юношеской искренностью, что ему за эти несколько
слов можно было простить всю остальную небрежность» 3. В ме¬
муарах Орленев даже не вспомнил о роли Аркадия; после До¬
стоевского она казалась ему слишком очевидной и упорядочен¬
ной, вся на одном тоне, вся в одном измерении.
