Поклялся конем своим — крылатым Бозатом, не раз выручавшим его в беде!
Путь, приведший бывших студентов в Зангезур, начинался далеко отсюда, на берегах северной русской реки, закованной в гранит. Начинался он со студенческих ожесточенных и страстных споров о справедливом миропорядке, о «звезде пленительного счастья», о декабристах, петрашевцах, народовольцах… Путь этот начинался за чаепитиями, в старом петербургском доме, принадлежавшем опальной княжеской фамилии, которая не однажды вызывала монаршее неудовольствие и гнев. Молодые студенты из Грузии, решившие посвятить себя «служению музам», здесь, в Петербурге, невольно оказались в кипящем водовороте «брожения умов».
На одной из студенческих вечеринок они сошлись с Людмилой и ее другом Андреем, которые учились в университете, на филологическом. Людмила Семенова была внучкой опального князя, окончившего свои дни в далекой ссылке. Дом остался за старой сердобольной княгиней, жившей воспоминаниями о бурной неласковой судьбе, порой ворчавшей на молодых за вольнодумную блажь, «втемяшившуюся» в их горячие головы, что, однако, не мешало ей с сочувственным интересом относиться к их литературным увлечениям.
Споря до хрипоты, мечтая о путях сокрушения деспотии, молодые «вольтерьянцы», как их окрестила старая хозяйка, подчас доходили до полного сумбура и разлада в мнениях. В их распаленных тирадах то и дело мелькали слова: «пропаганда», «террор», «программа», и подобные «опасные штуки».
Но при всех наивных и пылких крайностях, их объединяла совершенно бескорыстная, страстная искренная жажда помочь больной стране и, будь в их силах, всему роду человеческому избавиться от ненавистных пут всемирной тирании.
Их маленький кружок сходился в необходимости совместной борьбы. Здесь тон задавал Андрей не в пример друзьям-кавказцам, хладнокровный и сдержанный, впрочем, хладнокровие не исключало застенчивое нежное чувство, которое он питал к Людмиле.
В доме у Пелагеи Прокофьевны сохранилась старинная библиотека, которой хозяйка разрешала пользоваться, с условием не передавать в третьи руки, — среди этих книг можно было найти немало любопытных и поучительных.
Друзья зачитывались поэтами-декабристами, восторгались вольнодумными пушкинскими стихами, особенно, посланиями Одоевскому и Чаадаеву.
Они чувствовали зреющие в недрах общества, в гуще народа, в среде просвещенной и честной России силы, сотрясающие устои империи.
Они искали точку приложения в этой борьбе, разворачивающейся тайно и явно, в подпольных союзах и в открытых выступлениях.
«Что делать?» — этот вопрос вставал перед ними со всей неумолимой неотложностью.
«Бороться». Но как, какими силами и средствами?.. Борьба шла где-то рядом, вокруг, по всей стране, ее вели люди настоящего действия.
Что могли сделать они, горстка студентов, ведущих горячие, но, в общем-то отвлеченные споры?
Они наивно и пылко мечтали о своем часе, рассчитывая присоединиться к вооруженному восстанию, независимо от того, где оно произойдет. И, при всей наивности своего желания, они начинали понимать, что бомбы, покушения, террор не способны привести к коренному переустройству.
Андрей, ссылаясь на пример французской коммуны, мечтал о сокрушении «российских бастилий».
— Верно, — подхватывал, зажигаясь, Гоги, — Наше место — на баррикадах!
— А где они, твои баррикады? — вздыхала Людмила.
— Будут! Обязательно будут! И тогда… «Темницы рухнут и свобода вас примет радостно у входа…»
— «… И братья меч вам отдадут», — договаривал Андрей, мягко улыбаясь и все понимали, что желаемое от действительного отделяет еще огромная дистанция…
— По-моему, теперь слово за Кавказом! — убежденно продолжал Гоги, ничуть не смущаясь от дружеского подтрунивания. — Шейха Шамиля вспомните, сколько лет бился с царем!
— Верно… Но трон стоит…
— Свалится! Вот увидите!
— Ясно одно, — заключал Андрей, — буря назревает. Здесь Гоги прав. И мы должны искать связи с теми, кто плывет навстречу буре… Где бы она ни разразилась…
— Правильно! Народы разные, а враг у нас один. И здесь, и на Кавказе… Кстати, друзья, вы знаете, что у нас появилась «Орлеанская дева»?
— Эх, Гоги, ты без шуток не можешь, — пожурила Людмила.
— Я — серьезно. Слышали про гачагов?
— Нет…
— Ну, это как абреки, только абрек обычно — одиночка, а у гачагов дружина. Так вот, в горах Зангезурского уезда, Эриванской губернии, у самой границы — гачаги властям житья не дают. И среди них — женщина, крестьянская дочь… Хаджар…
— Откуда это тебе известно? — недоверчиво щурила голубые глаза Людмила.
— Гоги все знает, — усмехался грузинский друг. — Вы только представьте себе: мусульманка сбросила чадру и взялась за оружие! Против царя восстала. Ну, чем не Жанна Д'Арк? Я же сказал вам: слово теперь за Кавказом…
— И правда, Гоги. — Скептически настроенная Людмила мечтательно вздыхала. Ваш Кавказ — в сущности, загадка…
— Загадка — не то слово, — с гордостью возражал Гоги. — Волшебный край! Недаром же Пушкин, Лермонтов и сколько еще поэтов были очарованы им.
И Гоги принимался декламировать с воодушевлением:
