— Понимаю, товарищ Милитов. Я ведь большевик с немалым дореволюционным стажем, — проговорил Орловский, пытаясь поймать выражение глаз собеседника, чего никак не удавалось.
Очень напоминал Милитов его бывшего коллегу, председателя одной из комиссий Туркова. Тот тоже был коммунистом, выдавал себя за рабочего, а оказался бывшим лакеем публичного дома и крупнейшим уголовником по кличке Гаврила — главарем банды, терроризировавшей весной Петроград и грабившей строго охраняемые эшелоны. Правда, Турков-Гаврила не увлекался спиртным, но при разговоре тоже почти не смотрел в глаза и имел «никакое» выражение лица.
Знаю, товарищ комиссар, что вы немало сделали для рабоче-крестьянского дела, — пробубнил Милитов, отводя взгляд.
Орловский попытался обращаться с ним еще проще, осведомился по-свойски, даже с наивностью:
Неужели правда, когда говорят: пьян как сапожник?
Впервые физия собеседника приобрела, очевидно, истинное обличье, задорно осветилась.
— Да конечно! Бывало, кричишь: «Хозяин, давай денег, завтра на работу не выйду — давно башкой о сенки не стукался!» То есть, ухожу в офицьяльный запой.
Подумал резидент, что такому бесшабашному, пожалуй, чекисты не стали бы доверять задание. Но тут же вспомнил о лейб-гренадерском поручике Алексее: «Тот во имя Белого Дела бросил пить. Почему же Милитов сделать это не в состоянии для его идеи? Однако есть ли все-таки она у него?»
Орловский встал из-за стола, открыл секретер и достал оттуда бутылку водки. Поставил ее на стол, а рядом — набор, когда приходилось угощать коллег или посетителей: два стаканчика, несколько вобл, банку с вареньем, блюдца и ложечки.
— Давайте, товарищ, выпьем за знакомство, — приказным тоном сказал он, разливая водку. — Закусывайте, чем хотите, к чему больше привыкли, к соленому или сладкому.
— Конечно, к солененькому, — оживленно пробормотал Милитов, схватил вяленую рыбку и замолотил ею для размягчения по краю стола елизаветинского рококо.
Печально стало агентурщику от своей провокации, да делать нечего.
Выпили по одной, потом по другой, так как не по-русски ограничиваться единственным возлиянием.
— Надеюсь, завтра на работу выйдете, а не в запой, — пошутил Орловский, убирая бутылку.
— Как можно! — четко ответил Милитин, глядя на него острыми глазами, будто к спиртному и не прикладывался. — То при кровавом царе было, а это при власти нашей.
«Вот негодяй! Он ни в одном глазу, — подумал резидент, — это не я его, а он меня провоцирует».
Тем не менее, недостаточно было всех этих примет, чтобы даже заподозрить Милитина. Но слишком многого Орловский навид ался в красном Петрограде, чтобы оставить в покое этого новичка в отличие от Скор-бина, рекомендованного бывшим имперским сыскным начальником.
«Хотя… — пришла ему на ум история в начале этого года, — ведь удалось же Целлеру использовать против меня бывшего привратника Министерства внутренних дел Империи. Того старика Колотикова завербовали за счет включения его сына в отряд чекистов, где юнцу понравилось. И Колотиков, которого я когда-то спасал из ЧеКи, от нее же пошел на провокацию…Что можно сделать с неустойчивым человеком, лишь сатана знает».
Господин Орловский столь исследовал и перепроверял свое окружение, исходя из простой логики. Раз он постоянно что-то замышлял в контрразведку против чекистов, почему они не должны испытывать его, комиссара всего севера республики, замеченного в неблагонадежных связях, замешанного в пограничных перебросках, в которых офицеры попадались с поддельными документами на бланках его комиссии?
Двум перевернутым шестеркам апокалиптически надвигающегося 1919 года явно не хватало третьей, чтобы зиять библейским числом зверя 666.
На Петрограде стоял знак голодной смерти, сыпняка, испанки. Не было хлеба, масла, мыла, бумаги и тысячи вещей, вещичек, без которых раньше жизнь казалась неосуществимой. В жилых квартирах от лопнувших труб в коридорах и кухнях замерзали катки. Комнаты обогревали паркетами в «буржуйках», а в нежилых домах на топку сорвали и оконные рамы, двери.
Неосвещенные фонарями черные ледяные ночи в снегах и вьюгах властвовали городом будто и днем, хотя в это время, например, в квартире хорошего ленинского знакомого, писателя Горького на Кронверкском проспекте оживленно толпились просители. Тут были ученые, литераторы, актеры, художники, даже цирковые клоуны, закутанные в рваные шали, стучащие деревянными подошвами, подвязанными тряпками к опухшим ногам в дырявых носках. Они били челом, чтобы Горький подписал свидетельство о благонадежности, прошение на выдачу калош, аспирина, очков, билета в Москву.
Один из таких интеллигентов заглянул и к Орловскому на Фонтанку. Сначала он то ли стучал, то ли скребся ослабевшей рукой в дверь его кабинета. А когда после троекратного приглашения войти открыл дверь, то как-то «ввернулся» в комнату. Окоченевшие, изможденные ноги его не слушались и словно шли «вперед» тела.
Под мышкой посетителя торчало нечто завернутое в марлю, на испятнанном болезнями и стужей лице хорошо различалось только пенсне.
