Эрик, как он позже многократно писал, чувствовал себя крохотным винтиком в гигантской машине британского деспотизма. Он исправно исполнял положенные обязанности, наблюдал за теми, кто следил за порядком, при случае задерживал пьяниц, мелких воришек и хулиганов, в то же время стараясь не замечать правонарушений, совершаемых в силу тягчайшей нужды. Блэр готовил документы для предания суду преступников и правонарушителей, вовремя посылал начальству отчеты о происшествиях, по утрам регулярно проводил переклички своих подразделений, своевременно заказывал необходимое снаряжение и оборудование – короче говоря, делал всё, что полагалось делать добросовестному колониальному полицейскому чиновнику средней руки.
В то же время довольно скоро Блэр заработал себе репутацию чужака, так как не шел на сближение с другими выходцами из Европы, не проводил с ними вечера за кружкой пива, стаканом более крепкого спиртного и пустопорожними разговорами; лишь изредка посещал имперский клуб, да и там вел себя сдержанно – во всяком случае, не позволял себе больше одной-двух порций виски.
Во время этих довольно редких и скромных выпивок языки развязывались, и Блэр отчасти с удивлением, но и с некоторым уважением слушал размышления своих сверстников, которые сам отчасти разделял: что они являются «потерянным поколением», что они пропустили «великую войну», где могли бы достойно проявить себя. Те, кто был старше, смотрели на них свысока. Он писал позже: «Я провел 1922—27 годы в основном среди людей немного старше меня, которые были на войне. Они говорили о ней постоянно, с ужасом, конечно, но вместе с тем с постоянно росшим чувством ностальгии»122.
Официально должность Эрика называлась «помощник суперинтенданта полиции». Но он непосредственно никому не помогал, так как практически был командиром местного полицейского подразделения.
Помощника суперинтенданта Блэра стали переводить из одного крохотного местечка в джунглях в другое, начиная с поселка Мьяунгмья в дельте главной бирманской реки Иравади. Здесь он столкнулся с «прелестями» провинциальной жизни в нищей колонии: комарами, опасными пресмыкающимися, незнакомыми ядовитыми растениями, одно прикосновение к которым могло причинить боль, опухоль, мучительный зуд и даже отравление. Но главное – он увидел произвол местных колониальных властей, которые бесцеремонно вершили суд и расправу, несмотря на официальное требование Лондона о минимальном вмешательстве в местные привычки.
Из Бирмы Эрик писал Джасинте Баддиком нежные письма. Но, видно, он не смог разобраться в характере своей подруги, с которой раньше встречался лишь изредка. Ей явно не нравился тон его «жалобных» посланий. Через много лет Джасинта вспоминала: «Я не думаю, что, когда Эрик отправлялся туда, он понимал, как сильно он будет всё это ненавидеть после того, как там окажется… Он считал, что всё совершенно ужасно»123.
«Ты никогда не смогла бы понять, как здесь ужасно, – в подтверждение сказанного писал Блэр Джасинте, – ведь ты не была здесь». Девушка перестала отвечать на его письма. С прекращением переписки заглохли и их отношения. Через много лет Эрик писал возлюбленной своей юности: «Ты была такой нежной девушкой… Но ты не была нежной, когда оставила меня в Бирме без каких-либо надежд»124.
В своих воспоминаниях Д. Баддиком не объясняет причин, по которым ее отношения с Эриком Блэром прекратились: «Это произошло как-то само собой, без всякого сознательного намерения. Прежде чем я собралась написать, письма куда-то подевались, а я не могла вспомнить адрес»125. Накануне отъезда в Бирму восемнадцатилетний Эрик пытался вступить с девушкой в интимную связь, но у них ничего не получилось. Может быть, именно это и привело к охлаждению отношений126. В любом случае девушке явно не улыбалась перспектива ожидать своего возлюбленного пять лет, пока он получит первый отпуск, а затем, после свадьбы, отправиться с ним в дальнюю, отсталую и заброшенную колонию в качестве жены полицейского офицера.
Джасинта и Эрик расстались навсегда. Джасинта понятия не имела, что ставший известным в 1930-е и знаменитым в 1940-е годы писатель Оруэлл и есть ее былой возлюбленный. Только случайно в 1949 году, незадолго до его кончины, почти пятидесятилетняя дама, поэтесса средней руки, узнала, кем стал Эрик Блэр, и обменялась с ним несколькими теплыми письмами.
