Казалось, плач эльфов разжалобил даже небо, и оно тоже заплакало мелким дождем. Т’Альдин стоял, глядя на огонь, и сжимал руку Таруны. Он не разделял вселенской скорби лесного народа, напротив, он был единственным в толпе, кто почувствовал облегчение, когда смертельная битва отменилась. Дроу не свойственна сентиментальность, но… все же в этом лесу Т’Альдин прожил двадцать лет, и это были двадцать самых легких и беззаботных лет в его жизни. Он собрался провести тут остаток своих лет, сколько бы ему их не выпало, еще семьдесят или семьсот… И вот теперь Т’Альдин, как и двадцать лет назад, снова бездомный. Но тогда его беспокоила, главным образом, своя судьба, остальные кадеты — только если не в ущерб собственным интересам. Теперь… теперь он держит за руку рыдающую Таруну, и ему, йоклол возьми, больно. Т’Альдин снова стал бездомным и обездоленным, и не только один он, и тому виной вполне конкретные существа. Серые ублюдки, припершиеся незваными.
Раньше он ненавидел поверхностников. Всех подряд, заочно, несфокусированно, бесцельно, просто потому, что так его воспитывали. Теперь тщательно выпестованная ненависть, двадцать лет спавшая в глубине души, проснулась и обрела совершенно определенное направление — и на этот раз до невозможности личное.
За несколько дней напряженной работы Даниле удалось собрать первый образец тяжелого мушкета и почти довести до ума всю линию сборки. Правда, за капсюли он еще и не брался, прототип был фитильным, но уже с действующим ударно-спусковым механизмом, рассчитанным на разбивание капсюля. Еще одна проблема — массовое производство патронов наладить будет нелегко, но это дело инженер уже придумал, кому поручить: аптекарям. Разумеется, как только алхимики разработают нужный водоустойчивый состав для бумажных патронов.
Испытав несколько оперенных пуль разной конфигурации и изрешетив при этом почти все доспехи, выкованные дварфами, которые только нашлись в оружейной палате дворца, Данила остановился на самом удачном варианте и заказал литейщикам отлить пятьдесят тысяч их. По тысяче патронов на стрелка — должно хватить и на обучение, и на несколько больших перестрелок, по крайней мере, Гаскулл, сделав в процессе испытаний около полусотни выстрелов, быстро освоил и заряжание, и прицеливание, и достаточно уверенно поражал мишень размером с человека с двадцати шагов, что для такого примитивного гладкоствола очень даже неплохо.
Работать пришлось тяжело, но в целом Разумовский чем дальше, тем оптимистичнее смотрел на ситуацию. Разведчики докладывали, что противнику подходят небольшие подкрепления, что появились два новых лагеря поближе к столице и что драконы начинают перебираться в эти лагеря, но если темпы сохранятся — у короля появятся стрелки раньше, чем нападет враг.
Что действительно было занозой в заднице — так это Роктис. Прямо ни шагу без нее, и это бесило, но чертовка, впрочем, больше не мешала Даниле работать и даже стала любезней, чем обычно, хотя несколько раз оставляла своего подзащитного без пирожных. Но инженерская смекалка и тут выручила: однажды Роктис, по своему обыкновению, уселась на подоконник, болтая изящной ножкой, сняла крышку свистнутого со стола Данилы блюдца и обнаружила, что все пирожные надкушены с двух сторон.
— Это неслыханно! — возмутилась она, — я жестоко накажу негодных слуг за такое неуважение! Это… это…это же как плевок в лицо! Кто-то надкусил твои пирожные, ты только представь это!
— Я кушаю, нельзя ли не говорить о плевках? — миролюбиво сказал инженер, — а что касается пирожных — это я попробовал, какое вкуснее и с какой стороны. То, что посередке — самое сладкое, угощайся, пожалуйста.
Роктис секунд двадцать молчала, застыв с блюдцем в руках, и ее лицо выражало вселенскую скорбь вперемешку с досадой и осуждением.
— Эх, душенька, какой же ты… эгоист, — наконец вздохнула она и поставила пирожные обратно на стол: — приятного аппетита, жадина.
Данила, в принципе, ожидал всего, вплоть до вспышки ярости и надетой на его голову тарелочки со сладким, но столь беззлобная реакция его все же удивила.
После этого Роктис резко поменяла свой стиль поведения, вместо прежней словоохотливости и вкрадчивых интонаций — короткие, неохотные, односложные ответы. Данила лишь вздохнул с облегчением, но при этом искренне недоумевал: обиделась? Фаворитка короля, нахалка, слегка оборзевшая от полной безнаказанности — и обиделась из-за пирожных⁈ Воистину, женщины непредсказуемы. Особенно если они принадлежат к совсем другому народу.
На следующий день Роктис заявилась во время обеда и поставила перед Данилой два флакончика:
— Твое лекарство.
— А зачем второй пузырек? — полюбопытствовал инженер.
— В запечатанном — сильнодействующий яд, чтобы ты не мучился, если снова выбросишь противоядие.
— Да ты прямо сама доброта. Хочешь пирожных?
— Нет, спасибо, — желчно отозвалась Роктис, — кушай сам.
Данила снял с блюдца крышечку:
— Я оставил парочку не надкушенными, а то ты так огорчаешься, если не удается свистнуть у кого-то десерт…
