Эта мысль укреплялась невольно в результате хаоса выполнений и недовыполнений хозяйственных планов, провалов, вредительств, «вылазок» врагов народа и т. д., каким характеризовалась жизнь Советского государства и о чем кричало непрерывно само же советское правительство. История позорной войны и провала с маленькой Финляндией в 1940 году, непосредственным свидетелем которых явилось ленинградское население, только убедила его, что, будучи сильно в расправах с собственным населением, советское правительство вовсе не сильно в борьбе с внешним врагом. Начавшаяся война с Германией и стремительное отступление Красной армии противно заверениям советского правительства, говорившего всегда только о войне на территории противника, не явились неожиданностью для ленинградского населения. С его точки зрения, это было вполне закономерно – где уж нам до Германии.
Верили не только в большую военную силу всякого несоветского государства, но и в его большую справедливость и просто разумность. Эта вера была присуща не только старой интеллигенции, а, что самое изумительное, широким народным массам, именем которых была осуществлена революция и происходило так называемое социалистическое переустройство России. Как-то на окопных работах под Лугой в небольшой группе людей заговорили о возможности артиллерийского обстрела немцами Ленинграда в случае их приближения вплотную к городу. Трое человек, из которых двое были дореволюционные рабочие, один из деревни – послереволюционный, воскликнули одновременно: «Немцы по Ленинграду стрелять! Нет, они не станут». Сказано это было с таким убеждением, столько здесь было невысказанной веры в то, что Германия несоветское государство и посчитается с мирным населением, что все невольно смолкли. Немцы, кстати сказать, стреляли отличнейшим образом по Ленинграду и именно по населению. Осенью, когда город был уже окружен, мне пришлось разговориться с одним из институтских служителей, солдатом Первой мировой войны. Речь зашла о переводе всех служащих на казарменное положение для подготовки их к борьбе с немцами[10]. Мой собеседник весело рассмеялся и воскликнул: «Ну уж если армии нет и до нас дойдет, так это прямо кричи немцам: “Дяденька, отпусти”». Затем он обстоятельно и деловито, как это умеет простой русский человек, рассказал свои воспоминания о плене в Германии. С первого же момента плена, когда немецкие кавалеристы пытались отнять у него сапоги, за что были жестоко наказаны офицером, и до работы в деревне, где был контроль государства, защищающий интересы как хозяина, так и работника, он видел справедливость и порядок. Переубедить бы его было трудно – в своем отечестве на протяжении 24 лет он видел только несправедливость и беспорядок. Эти настроения характеризовали вообще широкую гущу населения. Оно могло предполагать, что немцы идут как завоеватели, но оно было убеждено, что завоевать Россию невозможно, а вот советское правительство убрать возможно. Что же касается всяких временных переходных периодов жизни, то здесь все верили в «справедливость и порядок»: лучше под немецким игом, чем «несправедливость и беспорядок» в советском отечестве.
Возникает вопрос, а где же результаты деятельности могучего аппарата советской пропаганды, убеждавшей, что фашизированная Германия – это какое-то исчадие ада, имеющее задачей порабощение и даже физическое уничтожение русского народа. «Гипноз» советского правительства, как я говорил, кончался у границ государства. Не верили. Ничему не верили. Я был буквально поражен, когда увидел, что значительная часть евреев тоже не верит в «фашистские зверства», считая, что, несмотря на какое-то ограничение их прав немцами, лучше не бежать в глубокий тыл социалистического отечества и не искать там спасения. Позже мне удалось проверить, что это было не только ленинградским явлением. Через год с лишним, будучи уже на Кавказе, я был свидетелем тому, как 8 с лишним тысяч евреев минераловодских городов остались дожидать немцев. Среди них было много молодых мужчин и женщин, которые могли уйти в Нальчик. Это было вполне возможно. Однако не сочли нужным, а быть может, считали, что эвакуироваться в условиях советской жизни – это уже идти на верную гибель.
Подобные настроения населения привели к тому, что отдельные ленинградцы постарались выехать навстречу немцам в дачные пригороды, считая, что всякие военные перипетии лучше переживать под ними, чем под Советами. Работая на рытье окопов, я не мог не замечать порой совсем простых женщин с детьми из Ленинграда, сидящих по деревушкам и ждущих немцев[11].
