Батальон полка, в котором оказался я, занимал один из больших скверов Ленинграда. Там находился и кое-какой необходимый для обучения инвентарь. Первым лицом, встретившим меня и моих товарищей, явился политрук. Это был явно антипатичный субъект высокого роста, средних лет, с тупым, ничего не выражающим лицом. Его обязанности можно было выразить двумя словами: «хватай и не пущай». Организация состава полка происходила, разумеется, при большой путанице. Некоторых вызывали по ошибке. Однако достаточно было кому-нибудь зайти в сквер и обратиться к политруку за справкой, чтобы, спросив предварительно и записав фамилию, он лаконично заявлял: «Зачислены в полк, не уходите». Больше разговаривать не полагалось. Кроме этих обязанностей политрук умел читать деревянным голосом газеты, что представляло так называемый политчас. Он происходил обыкновенно во время воздушной тревоги в одной из земляных щелей, вырытых в сквере и являвшихся убежищем. Общая обстановка узкой и мрачной щели вполне соответствовала интонации голоса политрука.
Совсем иную картину представлял командный состав батальона. Он производил приятное впечатление. Часть его была так же, как и обучаемые, в гражданской одежде. Старались они, надо сказать, вовсю. Однако противно мертвящим приемам политрука стремились вызвать интерес к обучению и просто скрасить всю его обстановку. При всем скепсисе своего настроения я не мог не заметить и не оценить этого. Все обучаемые были разбиты на роты, взводы, отделения, и сквер, на территории которого происходило обучение, имел оживленный вид. Вспоминая позже те опыты, которые проделывали надо мной во время войны, я считал, что это была наиболее серьезная попытка научить военному делу. Часть командного состава была также «инвалидного» состояния. У меня, например, остался в памяти один взводный командир, еще молодой человек. Убеждая в первый день занятий людей своего взвода, приведенных насильно и явно недовольных, в необходимости военного обучения, он продемонстрировал искусство одиночного окапывания. Сделал это очень хорошо. Наиболее раздраженные люди оказались невольно заинтересованными. Но к концу окапывания сам он буквально задыхался.
Состав обучаемых был разнообразен. Много было служащих. Основным ядром батальона были парикмахеры, присланные союзным объединением района. Они составляли целые отдельные взводы. В часы воздушной тревоги и нахождения в земляной щели мне пришлось много узнать профессиональных секретов обслуживания ими своих клиентов. Особенно запомнился невысокий, пожилой человек с очень выразительным лицом, подверженный нервному тику. Он был, видимо, участник той войны и здесь сразу же выдвинулся на место командира одного из подразделений. Было интересно наблюдать, как старательно, вспомнив старину, но и не без «галантерейности», он вел свое подразделение мимо начальства, переживая ошибки подчиненных, рапортуя и т. д.
Занятия происходили каждый вечер по два часа. В воскресенье они должны были быть целый день и происходить на стрельбище. Прямые цели обучения были не совсем известны. Говорилось о подготовке к уличным боям, для которых состояние здоровья обучаемых значения не имеет, но как будто не исключалась возможность и выступления на фронт. Самое же главное – внушалось, что все мы уже бойцы определенного полка.
В составе нашей группы посещал военные занятия рабочий института Ваня Родионов. Года два назад он сбежал из деревни от «колхоза» в город. Это был человек исключительного трудолюбия и большой народной мудрости. На занятия он ходил исправно и выполнял тщательно все то, что от него требовалось. В разговоре же со мной наедине он как-то говорил: «Не по душе мне это обучение. Погоняют немного, а потом дадут ружье, и стой где-нибудь, как попка. А не то недели через две скажут, что обучен, и пошлют на фронт». Такую возможность приходилось, конечно, иметь в поле зрения. События моей жизни, как Вани Родионова и всей институтской группы, пошли, однако, другим путем.
