Конечным пунктом нашего пути явился Старый Петергоф. Обычный дачный поезд доставил туда за час с небольшим. На станции нас встретил представитель участка работы. Кроме нашей группы прибыло много других партий, а также отрядов народного ополчения. Все это быстро распределялось, строилось и расходилось в различных направлениях. Если в полку народного ополчения мне пришлось быть с отрядом парикмахеров, то здесь нашу и одну заводскую группу соединили с большим отрядом парикмахерш. С первых же шагов противно тому, что было месяц назад, повеяло порядком и известной четкостью управления. Окружающая обстановка между тем была несравненно тяжелее. Район находился под периодическим обстрелом артиллерии немцев. Кроме того, несколько раз в день появлялись их самолеты, постреливавшие из пулеметов. Были убитые и раненые, но, правда, в небольшом числе. От нас требовали теперь укрываться по нескольку раз в день не ради предосторожности, а прямого спасения. На этой почве происходили большие столкновения с рядом лиц, у которых родилось стремление не только быть смелыми, но и просто бравировать перед опасностью. Особенно тяжело было с нашими студентками, которых приходилось буквально силой затаскивать в окопы и траншеи. Огонь советских зениток, стоявших здесь чуть ли не под каждым кустом, по самолетам немцев приводил их в совершенный ажиотаж. Как правило, сбивать самолеты не удавалось, что они переживали ужасно. Зато каждый выстрел, заставлявший хотя бы содрогнуться немецкий самолет, вызывал восторг и аплодисменты. Большей части людей, привезенных на работы, пришлось все-таки некоторое время привыкать к «зоне действительного огня». На следующий день, под вечер, произошел такой случай. Мы работали недалеко от большого здания ангара. Появились немецкие самолеты, начавшие бомбардировку. Нам пришлось залечь в капустном поле. В это же время красноармейцы, не обращая внимания на кружащие и стреляющие по ним из пулеметов немецкие самолеты, начали тушить зажженный ангар. Свидетелями подобной смелости явились все 200–250 человек «трудмобилизованных». Но как только немецкие самолеты улетели, не воспрепятствовав тушению пожара, и мы могли встать, 40–50 более пожилых женщин подняли отчаянный крик: «На какое же убийство это нас привезли; да разве, мыслимо дело…». Потом не сговариваясь, ринулись и побежали гурьбой в направлении станции железной дороги, чтобы уехать домой. Минут 20 все, в том числе и красноармейцы, находились в замешательстве. Испуг женщин произвел на них едва ли не большее впечатление, чем немецкий налет. Однако только 20 минут; затем были быстро отряжены мотоциклисты, догнавшие женщин и приведшие их обратно. За день до возвращения в Ленинград наш отряд был сам обстрелян тремя немецкими самолетами из пулеметов. Никто, однако, не кричал, только постанывали, лежа в клумбах одного из петергофских садов.
Когда улетели самолеты, также никто не бежал. Единственно, просили студенток в военизированной форме поменьше ходить и не привлекать внимания беспрерывно кружащих немцев.
О превращении Петергофского района в театр военных действий свидетельствовали не только артиллерийские обстрелы и авиационные налеты. Это подтверждалось какой-то гнетущей пустынностью: население было все выгнано, большое число сооруженных везде дотов и окопов, уныло тянущиеся, крайне неприглядно выглядящие обозы отступающей армии. С возницей одной из телег я разговорился. Он где-то сумел достать вино, был сильно пьян и откровенно повествовал, как таким манером движется от самой Литвы.
