Началась так называемая правильная осада, представлявшая ту особенность, что осажденные не были окружены со всех сторон и имели свободное сообщение с остальной Россией. Меншиков приписывал это обстоятельство своему фланговому движению, но были голоса, утверждавшие вслед за Тотлебеном, что удача Меншикова произошла единственно вследствие непонятной ошибки союзников, не догадавшихся поставить отряд по дороге из Севастополя в Бахчисарай.
В последних числах сентября каждый человек, мало-мальски смыслящий в военном деле, мог убедиться, что союзники намерены бомбардировать город. Все усилия осажденных были направлены к уничтожению работ, начатых неприятелем.
Перед отъездом к войску князь Меншиков объезжал вместе с Корниловым приморские батареи и оборонительную линию.
Прибыл на батарею номер десятый, у самого входа в Севастопольский рейд, как вдруг в отдалении показались неприятельские пароходы. С нетерпением ожи-4 дали артиллеристы, пока пароходы приблизились на пушечный выстрел, и пустили несколько ядер. Пароходы продолжали плыть.
Меншиков спокойно глядел на неудачную пальбу нашей батареи и только иногда бросал иронические взгляды на батарейного командира, который горячился, все приказывая менять угол возвышения. Еще более горячился Корнилов, кричавший: "Выше! Выше!"
- Выше невозможно, ваше превосходительство, - сказал батарейный командир, - станок не выдержит.
- Стреляйте! - скомандовал Корнилов.
- Ваше превосходительство, не донесет, а станок, наверное, не выдержит.
- Стреляйте!
- Тринадцатая, винград долой, цельсь, пли! - скомандовал батарейный командир; грянул выстрел - и станок орудия рассыпался.
- Черт знает что за станки! - вскричал Корнилов. - С этаким устройством придется давать не прицельные выстрелы, а действовать наугад!
Станки прежнего устройства действительно были никуда не годны для стрельбы по подвижным предметам.
Осматривая оборонительную линию, Меншиков прибыл на шестой бастион, как вдруг ему донесли, что неприятель наступает на Малахов курган и занял особым отрядом вершину горы между Килен-балкою и Большой бухтой. Меншиков поехал на курган и увидел то, что было, впрочем, ему много раз повторяемо Тотлебеном, а именно, что пространство между Малаховым курганом и первым бастионом оставалось еще мало защищенным. Он велел ускорить здесь работы, а сам поехал в лагерь.
Когда Меншиков прибыл к своей палатке, его встретил Панаев, приехавший в лагерь раньше своего патрона. Панаев сообщил князю приятную новость о прибытии на Качу кавалерийской бригады генерала Рыжова.
- Теперь, ваша светлость, мы так сильны, что, наверное, отплатим неприятелю за Алму и атакуем его прежде, чем он начнет бомбардировать Севастополь.
Панаев, как истый кавалерист, считал кавалерию лучшей частью войска. Ему было обидно и досадно, что в алминском деле на долю нашей кавалерии выпала весьма незавидная роль.
- Не горячись, братец, - сказал Меншиков, - поспешность всегда портит дело.
- Ваша светлость, а у нас и еще есть новость, совсем другого рода.
- Что такое?
- Наши казаки поймали на аванпостах какую-то девочку-гречанку лет десяти и возятся с нею. Девочка была изнурена и измучена, они ее накормили, напоили и теперь нянчатся с нею. Говорят, она из Балаклавы.
- Интересно, - сказал князь, - не сообщит ли она нам каких-нибудь подробностей о занятии англичанами Балаклавы. Я, признаться, до сих пор не верю, чтобы большие суда могли проникнуть в гавань, где, говорят, порядочный баркас сядет на мель. Вели привести ее сюда.
Девочку привели. Это был черноглазый, курчавый ребенок, все еще не оправившийся от испуга.
- Подойди сюда, милая девочка, - сказал Меншиков, и в тоне его голоса послышались совершенно необычные мягкие и нежные ноты. - Ну, не бойся же, подойди, я тебе дам чего-нибудь сладенького. Поищи чего-нибудь для нее, приказал князь старику камердинеру, который также ласково глядел на ребенка. Девочка ободрилась и понемногу разговорилась, но по-русски говорила очень плохо, и добились от нее немногого.
- Поручаю ее твоим попечениям, - сказал князь Панаеву и, еще раз погладив ребенка по головке, прибавил: - Бедные дети! Чем они виноваты?
Князь вспомнил, быть может, о своих внучках, находившихся далеко, в Москве.
Панаев напоил девочку чаем, укутал в тулупчик и уложил в своей палатке. Девочка заснула как убитая. Поздно ночью денщик окликнул Панаева:
- Ваша благородие! Тут прибежал офицер, ищет девочку, не нашу ли?
- Ради Бога, пустите, здесь, говорят, есть девочка, - слышался чей-то умоляющий голос.
Это был старый грек, отставной офицер. Он был без шапки, растерянный, измученный поисками.
- Ради Бога, господин офицер, - обратился он к Панаеву, - покажите, какая у вас тут девочка.
