Почти все, кого видел Шульц, резко осуждали Горчакова. Сам главнокомандующий - старик в очках, вечно озабоченный и страшно рассеянный, - жаловался, что его принуждают к вылазкам.
- Я знаю, к чему бы это привело, - говорил он. - Сделай я сегодня такую вылазку, какой хотят Хрулев, Тотлебен да и многие другие, то вышло бы вот что: сегодня мы бы имели успех, завтра написали бы громкую реляцию, а послезавтра потеряли все войско... И что сказали бы обо мне в Петербурге, если бы я стал действовать наобум! Во всяком деле надо терпение, надо выжидать момент! Мы не должны вдаваться в рискованные предприятия!
В таком же роде говорил преданный Горчакову Коцебу{137}, интриговавший против Тотлебена.
Особенно резко осуждал главнокомандующего Пирогов.
- Меншиков был недоверчив и скуп, - говорил Пирогов, - но при нем хоть что-нибудь делалось. Теперь здесь единственный, кто мог бы поправить дело, это Тотлебен; но посмотрите, как все против него интригуют!
Хрулев жаловался, что ему дают приказания, которые одно другому противоречат.
- Знаете, - прибавил он, - почему мне не дают дивизии? Только потому, что я артиллерист... Бестолковщина у нас полнейшая...
Утром двадцать пятого мая Шульц опять посетил Хрулева. Тот был в крайне раздраженном состоянии, бранил Горчакова и наконец сказал:
- По-моему, только немедленная атака неприятеля всеми нашими силами на один пункт может привести к чему-нибудь.
- Но у неприятеля теперь войска чуть не вдвое более, чем у нас, возразил Шульц. - И где вы видите, позвольте спросить, такой стратегический пункт?
Хрулев замялся.
- Ну, найти можно! - сказал он.
Шульц был приглашен обедать к Пирогову, у которого всегда было большое общество. Только что кончили обед, как послышался рев орудий.
Секретарь Пирогова, доктор Обермиллер, прискакал к дому и закричал с улицы:
- Канонада! Канонада! Врачи на главный фербант{138}!
Все обедавшие разбежались. Пирогов лег спать, зная, что всю ночь ему придется работать на перевязочном пункте; Шульц послал денщика к князю Васильчикову - просить лошади. Ему привели лошадь, но без казака, и генерал поскакал на четвертый бастион по Морской. По всей длине улицы ложились снаряды.
Подъехав к траншее и отдав лошадь саперам, Шульц пошел пешком. Ядра взрывали песок и камни. Множество артиллеристов спешили из города, от обеда, занять свои посты на батареях; в числе их был и граф Татищев, только что обедавший дома и простившийся с княгиней, которая уже вполне примирилась с ним и отпустила его, рыдая, благословив его.
На самом бастионе было немного офицеров: остальные попрятались в блиндажах. Матросы работали у орудий молодецки. Орудийная прислуга суетилась, из землянок сыпались матросы, на бегу надевая куртки. С ревом, визгом и шипением неслись на бастион неприятельские снаряды. Налево уже слышался гром наших орудий с других бастионов. Четвертый бастион также спешно готовился принять участие в борьбе. Банники работали, на платформах слышалось мирное: раз-два-а, раз-два-а!
- Твое куда наведено? - спросил одного из комендоров стоявший подле флотский офицер.
- Туда.
- Валяй!..
- Товсь! - гаркнул комендор, отскакивая от орудия, и дернул шнурок.
Пушка, визжа, отпрыгнула, и граната понеслась. Один из матросов вскочил посмотреть.
- Не донесло!
Офицер сам навел орудие, но неудачно. Третий снаряд попал хорошо, комендор отметил мелом на подъемном клине.
Но несколько погодя уже трудно было думать о прицеле. Наши и неприятельские выстрелы - все слилось в непрерывный рев.
Промежутков между выстрелами не было, и только сила рева то возрастала, то понижалась. В воздухе и в земле слышалось что-то вроде стона.
Дым так сгустился, что орудия направляли наугад. Огонь неприятеля становился все губительнее. Бомбы рвались над головами, уже была убыль в прислуге, но комендоры живо отстреливались. Поджарый мальчуган, босой и засаленный, с виду лет пятнадцати, метался как сумасшедший, поднося картузы{139} и снаряды.
- Гранату! - кричат комендоры. - Ядро!
При крике "ядро" он нес заряды, так как самые ядра лежали у орудий. В этом хаосе звуков он как-то различал, откуда и кто что требует.
Шульц, впервые видевший подобное зрелище, невольно подивился и крикнул:
- Я назначен вашим начальником. Рад служить с такими молодцами!
- Рады стараться!
- Все посторонние, укройтесь в блиндажах, но артиллерийским офицерам быть на своих постах.
Прятавшиеся офицеры вышли из блиндажей. Прятались из трусости весьма немногие, а большею частью просто из лени и небрежности.
"Успею еще", - думал каждый.
Шульц с несколькими офицерами пошел осматривать бастион. Что эти офицеры были не трусы, видно из следующего. Идя к самому опасному месту, они даже не предупредили генерала, боясь его обидеть. Только один из них, когда генерал хотел повернуть вправо, сказал:
- Я иду с вами, но дорога эта ведет к смерти!
- Извольте, идем влево, - сказал генерал.
