Князь объехал позиции, кое-где передвинул войска и велел возвести две плохенькие земляные батареи для обстреливания брода и моста через реку. Затем, поднявшись на гору, выбрал место на возвышенной площадке для своей ставки. Здесь разбили маленькую серую палатку для князя, подле нее - большую солдатскую палатку для прислуги, третью - для ефрейторского караула. Возле ставки князя поставили несколько палаток для его адъютантов и приближенных. Палатку князя раскинули на такой высоте, что кругом было видно на тридцать верст. Телескоп огромной величины был наведен на неприятельский флот и на показавшийся в значительном отдалении неприятельский лагерь.
Пока князь отсутствовал в Севастополе, Корнилов, по обыкновению, не тратил времени. Общее одушевление, охватившее севастопольцев, повлияло на него, конечно, не в смысле придачи ему энергии - в этом он мог поспорить со всеми, - но в том отношении, что Корнилов перестал даже наедине с самим собою предаваться печальным мыслям и сомнениям, которые прежде нередко овладевали им. Со дня отъезда жены Корнилов, по морской привычке, вел дневной журнал в виде писем, которые раза два в неделю отсылал жене с курьером в Николаев. Он очень беспокоился о здоровье жены, которая при отъезде была в последнем периоде беременности. Корнилов писал жене о состоянии Севастополя, что, "кажется, нечего бояться".
Вечер этого дня Корнилов провел, по обыкновению, у себя на квартире в обществе Нахимова, Истомина и других моряков и был очень весел. На другой день Корнилов писал жене: "Позиция, избранная князем, чрезвычайно сильна, и потому мы совершенно спокойны. Впрочем, все зависит от Бога. Севастополь деятельно готовится к обороне".
Жители по-прежнему не бежали поголовно. Некоторые выезжали, но были и приезжие. Корнилов с утра на коне обозревал укрепления, на которых работали не только солдаты и моряки, но и окрестные мужики.
По вечерам пробовали пушки и ракеты.
Пятого сентября, проснувшись, Корнилов стал припоминать, что этот день имеет для него какое-то особое значение: он вспомнил, что его новорожденная дочь Лиза именинница, и ему взгрустнулось при мысли, что этот день он проводит один. Корнилов велел денщику отправиться с пригласительными письмами, состряпать обед получше и достать бутылку шампанского. Денщик обегал весь город, но все были завалены работой, и к обеду пришли только Истомин и Ергомышев{65}! Корнилов был чрезвычайно рад и двум гостям, и они втроем пили за здоровье его жены и новорожденной, а кстати выпили тосты и за дорогой им всем Севастополь и Черноморский флот.
Вечером у Корнилова собралось большое общество и даже сели играть - кто в шахматы, кто в карты. Корнилов не играл; он больше беседовал с Истоминым и с Тотлебеном.
- Позиция наша, кажется, весьма сильна, - сказал Тотлебен. - Боюсь только, что князь, по своему всегдашнему неудовольствию на Кирьякова, станет делать все наперекор, а ведь Кирьяков в свою очередь упрям; из их ссоры может выйти путаница, вредная для дела.
- Трудно разобрать, кто из них прав, кто виноват, - заметил Корнилов. Я не особенно высокого мнения о Кирьякове, но ведь и князь иногда бывает невыносим... Но лучше оставим этот разговор. Все люди не без греха. Знаете ли, сегодня я нашел в Афинском календаре весьма любопытные предсказания.
- А вы этому верите, Владимир Алексеевич? - спросил Тотлебен.
- Как бы вам сказать... Не то что верю, но бывают любопытные совпадения... игра чисел... ну, как хотите назовите. Разве не странно, например, такое совпадение, что второго сентября Наполеон Первый вступил в Москву и второго же сентября англо-французы вышли к нам на берег...
- Для них это предзнаменование не должно быть особенно приятным! сказал подошедший к Корнилову Истомин. - Как бы они не окончили, подобно Наполеону... Что же вы прочли в Афинском календаре?
- Весьма любопытную вещь. Там сказано, что восьмого сентября произойдет важное, но печальное событие. Сказано, впрочем, неопределенно: неизвестно, для кого оно будет печальным. Как вы думаете, господа, что это означает: нашу победу или поражение?
Начались споры по этому вопросу. Конечно, почти все доказывали, что поражение невозможно. Особенно горячился один армейский генерал, доказывавший, что французы еще туда-сюда, но уж англичане на суше ни к черту не годятся. Моряки они хорошие, спора нет, но разве матрос может устоять на суше против солдатского, и особенно русского, штыка?
В разговор вмешался герой Синопа, как все называли теперь Павла Степановича Нахимова.
- Я с вами вполне согласен-с, - сказал он. - Моряк на суше то же, что рыба на песке-с. Вы пра-вы-с. Если бы меня, например, назначить командовать пехотой-с, ну куда я гожусь? В подпрапорщики, и для того слишком стар-с.
- Вы слишком скромны, Павел Степанович, - сказал Корнилов. - А я так думаю, что мы с вами и на суше не ударили бы лицом в грязь.
- О вас не говорю, вы другое дело-с; а я просто моряк-с.
Спор продолжался, армейцы стали пикироваться с флотскими, и под влиянием выпитых вин и шампанского разговор принимал довольно крутой оборот.
