— Да как же! Они соображают, что палить непременно надо всем сразу, а отсюда ничего не выходит, кроме бестолковщины. Я им говорил, а они и в ус не дуют.
— Хорошо, я распоряжусь, чтобы стреляли реже. Полковник, вы куда?
— Я теперь на четвертый. Посмотрю, что там делается, недавно видел лейтенанта Стеценко; он хлопочет о том, чтобы вы отменили ваше дозволение юнкерам оставаться на бастионах. Ужасно хлопочет о своих юных питомцах: я, говорит, отвечаю за них перед родителями.
— Кто хочет, пусть угодит, — сказал Корнилов, — а запретить оставаться я не могу никому. У меня на бастионах есть двенадцатилетние юнги и работают преисправно.
— Да, еще два слова: Стеценко мне рассказывал, что, отыскивая вас, видел странные вещи у четвертого бастиона. Стоявшие подле бастиона солдаты, как только неприятель открыл огонь, подались назад и оставили свою позицию в полном беспорядке. Эти самые солдаты, по словам Стеценко, стоят на Театральной площади молодцами, как на плац-параде: привыкли к звукам канонады. Чудной народ! Ну, а теперь прощайте!
— Владимир Алексеевич, — сказал Попандопуло, бывший командиром третьего бастиона, — что вам за охота подвергать себя напрасной опасности? Мы стоим здесь по долгу службы…
Корнилов привык к этой стереотипной фразе и не отвечал ничего.
Дорога на третий бастион шла по крутой тропинке, выбитой в скале ступенями. Корнилов не раз ездил по этой тропинке, не желая избирать более длинного пути.
Третий бастион был еще в порядке. Высокий бруствер защищал прислугу от неприятельских выстрелов, но ластовые[104] казармы и бараки уже превратились в груду развалин, и вся площадка позади бастиона была изрыта английскими ядрами. Корнилова провожали кроме Жандра и казака капитаны Ергомышев и Попандопуло и граф Рачинский[105].
Граф Рачинский предложил Корнилову ехать через Госпитальную слободку:
— Я только что ездил сам верхом вдоль траншеи левого фланга нашей дистанции. Могу вас заверить, что проехать почти невозможно.
— Однако вы проехали, стало быть, совершили невозможное, — сказал, улыбаясь, Корнилов. — Перестаньте убеждать меня, господа. От ядра не уедешь.
Втроем, с Жандром и казаком, Корнилов спустился под гору вдоль траншеи.
— Посмотрите, — сказал Корнилов Жандру, — что сделалось с садом полковника Прокофьева.
Он указал на перебитые деревья, окружавшие попавшийся им навстречу дом.
— Однако они действуют не только из орудий, но и штуцерами, — заметил Корнилов, услыша свист пуль. — А ведь Тотлебен прав, — сказал он. — Надо было и на левом фланге устроиться так, как в центре и на правом. Расположив наши орудия дугообразно, мы сосредоточили бы на французских батареях перекрестный огонь, и французы, имея фронт далеко уже нашего, должны были потерять…
Ядро взрыло землю под лошадью Корнилова, лошадь рванулась вперед.
"Нет, у него, без сомнения, есть счастливая звезда, как и у всех замечательных полководцев!" — думал Жандр.
Подъехали к морскому госпиталю. Подле него стояли батальоны московцев; несколько солдат были уже убиты ядрами.
— К чему они здесь? — спросил Корнилов и велел перевести людей за флигель казарм, чтобы укрыть их от снарядов. Оттуда Корнилов заехал к острогу, где еще было много арестантов. Он подумал, что следует воспользоваться ими для тушения пожаров на бастионах.
Корнилова встретил караульный офицер.
— Всех не прикованных к тачкам, — сказал Корнилов, — отведите на Малахов курган. Я еду туда и распоряжусь работою.
— Ваше превосходительство, — сказал офицер, — прикованные к тачкам умоляют, как милости, выпустить их…
— Приведите их сюда.
Вошла толпа арестантов, иные без кандалов, но многие гремели кандалами.
— Кандалы прочь! — сказал Корнилов, и при содействии товарищей кандалы были мигом сняты. Арестанты построились в три шеренги.
— Ребята, — сказал Корнилов, — я еду на Малахов курган. Марш за мною. Усердием и храбростью вы заслужите прощение государя.
— Ура! — крикнула толпа и почти бегом пустилась за лошадью Корнилова.
Корнилов стал подниматься по западной покатости Малахова кургана. Навстречу попались матросы, весело гаркнувшие "ура".
— Будем кричать "ура", когда собьем английские батареи, — сказал Корнилов, — а теперь покамест только эти замолчали. — Корнилов указал направо, в сторону французских батарей, которые действительно совсем умолкли, после того как взлетел у них еще один погреб.
Корнилов взъехал на Малахов курган и сошел с лошади. На Малаховом было очень жарко. Три английские батареи действовали по кургану; на одной развевался английский флаг, и в ней до начала бомбардировки было видно двадцать четыре амбразуры, другая была подле шоссе, третья — знаменитая пятиглазая, то есть в пять амбразур, стояла на скате холма, у верховья Килен-балки. На верхней площадке башни был такой ад, что прислуга оставила орудия. Только внизу Истомин с успехом отстреливался из земляных батарей. Корнилов спустился в нижний этаж.
— Владимир Иванович, — сказал он Истомину, — отчего вы не прикажете перевязывать здесь раненых? Кажется, это удобно.
— В этой сумятице я не догадался, — сказал Истомин.
