— Чай у меня настоящий московский-с! — сказал он с плутоватой самодовольной улыбкой.
— Ну, давайте, что ли, московского чаю, — сказал Дашков, подходя к задней стенке палатки, где стояли два небольших столика — по обе стороны корзины, в которой виднелись куры.
За одним из столиков сидел артиллерист и уже пил чай.
— И сигар десяток, если не слишком воняют, — сказал Дашков.
— Что вы, помилуйте-с! — обиделся маркитант. — Самый тонкий аромат-с! У Томаса и у Шнейдера таких не найдете-с.
Расторопный приказчик живо принес сигары. Дашков сел за столик против артиллериста и, всмотревшись в его лицо, вдруг вскрикнул:
— Граф Татищев! Какими судьбами? Неужели вы здесь, в Севастополе?
— Я здесь с начала осады. А вы как сюда попали? Я был уверен, что вы на Кавказе.
— Переведен сюда, и теперь полковым адъютантом… А интересно у вас тут, в Севастополе… Что, чай скоро будет? — спросил он сновавшего по палатке приказчика.
— Сию минуту-с.
— Чай здесь очень порядочный, — заметил Татищев. — Вода лучшая в городе. С тех пор как неприятель отвел воду, у нас в Севастополе довольствуются колодцами, а здесь берут из Голландии: солдаты носят бочонками, за что маркитант им дает по чарке водки.
— Ну как живется вам здесь?
— Скука смертная, — ответил, зевнув, граф. — Я служу на самом скучном месте, в Николаевской батарее. Только и бывает развлечение, когда пойдешь на бастионы или отпросишься в охотники… Несносная казарменная жизнь… Все, что пишут в газетах о прелестях нашей жизни, — сущий вздор. Иногда такая находит апатия, что, если бы я был англичанином, я бы давно застрелился… Вот им весело, — сказал граф, указав на группу матросов, стоявших в другом конце палатки, которые, не стесняясь присутствием офицеров, снова хором грянули разухабистую матросскую песню. Солдаты подходили к матросам, расспрашивая их о Севастополе. Те принимали их радушно, по-флотски, объясняли им, куда идти, и по-своему разговаривали об осаде.
— А я, граф, сказать правду, приехал сюда, чтобы избавиться, от скуки… Хочется сильных ощущений, — сказал Дашков. — Надоела вся эта жизненная мелочь и пошлость… Неужели же и здесь можно скучать?..
— Да вот увидите… Ко всему привыкаешь, все приедается… На первых порах, может быть, здешняя жизнь покажется вам очень веселою и своеобразною. Впрочем, я говорю так оттого, что имел несчастье быть здесь слишком долго. Для вас Севастополь, конечно, будет иметь прелесть новизны… Для меня сегодня была развлечением поездка в лагерь, куда меня послали с поручением к светлейшему. Севастополь мне положительно опротивел… Главное, досадно, что тянется одна и та же история. Хотя бы новая бомбардировка, я уже не говорю о штурме, которого все мы дожидаемся… Да вот завтра предстоит маленькое развлечение: командир Константиновской батареи, отличный музыкант, вздумал устроить музыкальный вечер; я в числе приглашенных. Будут и дамы.
— Как, неужели у вас в Севастополе есть еще дамы?
— Есть, и даже очень хорошенькие, и не только дамы, но и девицы… Если у вас есть время и охота, можете поволочиться, а мне, признаться, и это надоело, — сказал граф. — Однако, знаете ли, к переправе мы уже не поспеем; нам с вами придется отправиться отсюда на станцию и переночевать там.
Татищев с Дашковым, напившись чаю, отправились на станцию, где им пришлось спать на мешках с овсом. До рассвета Дашков проснулся от сильной стрельбы и разбудил графа.
— Что это значит? — спросил он.
— А? — лениво протянул граф. — Что? Стреляют? Да, действительно, слишком рано вздумали. Брр, как холодно!
Погода опять испортилась: шел мелкий дождь. Они встали и вышли за ворота, где уже столпился народ. Солдаты и матросы делали глубокомысленные замечания.
— Ишь ты расходился! То было смолк, а то опять! Давно уж так не палил! — сказал один из матросов.
Еще не вполне рассвело. Бомбы огненными полосами резали небо, иногда разрываясь в воздухе. Было заметно, как, достигнув известной высоты, они на мгновение останавливались и потом падали почти отвесно вниз. Левее слышалась, как мелкая барабанная дробь, частая ружейная перестрелка.
— Пойдем еще спать, — сказал Татищев и вошел опять в дом.
Дашков постоял немного, слушая, как матросы объясняли что-то вновь прибывшим солдатам.
— Вон, вишь ты, братцы, откуда он вчерась из маркелы пущал бонбы. Нониче тоже жарко нашим будет.
— Погоди, вон мы на пароход станем, он и почнет нас жарить, — сказал другой.
— Толкуй! Небось на наш пароход оттуда не долетит.
— Ядро не долетит. Ну а как бонба?
— Ну, нешто бонба!
Светало. Мало-помалу бухта принимала оживленный вид. На свинцово-серой поверхности моря, среди черневших, хмурых кораблей, слышались сигнальные свистки моряков. Мелкие суда всевозможных наименований: катера, ялики, лодки и гички — сновали, перегоняя друг друга, по различным направлениям. Задымились пароходы, вспенивая воду и таща за собою на буксире неуклюжие шаланды, нагруженные турами — плетеными корзинами, набитыми землею.
— На Графскую! На Графскую! — кричали пассажиры, сновавшие у пристани.
— Пожалуйте, ваше благородие! — кричали матросы.
Граф с Дашковым поспешили сесть в ялик.
