— Скажите, Елена Викторовна, случалось ли вам встречать женщину или девушку без предрассудков?
— То есть как это? — спросила Леля. — Предрассудки бывают различные. Я, например, не верю тому, что тринадцать за столом приносят несчастье, но в предчувствие я верю, и оно меня никогда не обманывало.
— И я также верю. Я, например, предчувствую, что мне вскоре суждено испытать нечто весьма важное в моей жизни, — сказал Глебов.
— Значит, вы не похожи на меня, — сказала Леля с грустной улыбкой и, как бы размышляя вслух, добавила: — В моей жизни все важное было в прошедшем, а в будущем я вижу лишь однообразное и скучное прозябание.
— Вы так еще молоды! — сказал Глебов. — Возможно ли в ваши годы так мрачно смотреть на жизнь!
В соседней комнате, за деревянной стеною, послышалось кряхтенье разбитой параличом старухи, которая проворчала:
— Вишь, кавалеры к ней ходят, и такой гвалт в доме, что спать нельзя! Просто срам, да и только.
Леля вспыхнула.
— Там живет сумасшедшая старуха хозяйка, — сказала она вполголоса и прибавила по-французски: — Не обращайте на нее внимания, она не виновата: даже в образованном обществе посещение одинокой девушки мужчиною считается чем-то предосудительным. Но вы не бойтесь, в этом отношении я намерена бравировать предрассудки.
— Хорошо делаете, — сказал Глебов и задал уж совсем нескромный вопрос: — Ну, а в отношении любви вы также без предрассудков?
Леля строго посмотрела на него.
— Об этом вы меня не спрашивайте, — сказала она. — Я предупреждаю всех, кто со мною желает быть знакомым, вопроса о любви не касаться, так как для меня он не представляет никакого интереса.
— Вы меня не так поняли, — сказал Глебов, сильно покраснев. — Я никогда не мог думать, что мой вопрос покажется обидным.
— Ну так знайте впредь: о чем хотите говорите со мной, только не о любви. Может быть, мы с вами будем когда-нибудь друзьями, но для этого первым условием должно быть: никогда никакого разговора о любви, я это слова не могу слышать равнодушно.
— Ну, хорошо, обещаю, не буду. Но вы не сердитесь?
— Не сержусь, но только предупреждаю вас.
Странно устроена натура человеческая! Уходя от Лели, Глебов давал себе клятву навсегда отказаться от распутства, жить одними чистыми помыслами и довольствоваться платонической любовью к ней, но, возвратившись на свою квартиру и застав там двух полупьяных приятелей-кавалеристов, отправился вместе с ними, как выразился один из этих приятелей, "с места в карьер" на пирушку, которая и закончилась упомянутой уже нами оргией. Само собою разумеется, что на следующее утро у Глебова трещала голова и он даже не сразу разобрал значение слов, сказанных ему одним из товарищей:
— А знаешь, брат, сегодня ночью у нас будет дело.
XII
Велико было разочарование офицеров, когда они узнали, что вместо предполагаемого дела три батальона их полка назначены в работы, а именно для закладки на Корабельной стороне, влево от Килен-бал-ки, редута, получившего впоследствии название Селенгинского. Работа была мешкотная и утомительная: по причине каменистого грунта местами пришлось взрывать камни порохом. Работали всю ночь, весь следующий день и все еще не кончили работы. Лишь к вечеру одиннадцатого февраля ров перед правым фасом редута был углублен аршина на два. Даже терпеливому русскому солдату становилось порою невтерпеж. Зададут бедняге урок, он долбит, долбит шанцевым инструментом, а все толку мало. С левого фаса едва удалось углубить ров на аршин.
Поставили туры — круглые плетенки из прутьев вышиною в полтора аршина и насыпали их землею и камнями, но орудий ввезти не успели: французы уже заметили наши новые работы и еще за день перед тем имели незначительную перестрелку с нашими штуцерными.
В это время на редуте уже находилось четыре тысячи войска: весь Волынский полк, три батальона селенгинцев, небольшие команды саперов, моряков и пластунов.
Хрущев, командир волынцев, уже произведенный в генерал-майоры, был главным начальником отряда. Новый начальник гарнизона Остен-Сакен[125], прощаясь с Хрущевым на втором бастионе, так расчувствовался, что благословил его.
Маленький круглолицый генерал с орлиным носом далеко не имел героического вида, но солдаты любили его и знали, что он их любит — а это самое главное.
Ночь с 11-го на 12 февраля была ясная, лунная. Селенгинцы продолжали работу, волынцы образовали цепь, пластуны залегли в секрете, высматривая своими зоркими глазами, нет ли где неприятеля.
