— А ведь, в самом деле, что за варварство, — сказал доктор. — Матрос и даже солдат никогда бы этого не сделали…
Жалкую фигуру представлял бывший тут же французский перебежчик, слегка раненный пулей, пущенной ему вдогонку своими. Он как-то скорчился и сидел в углу. С ним не хотели говорить ни русские, ни французы.
Знаменитый хирург Пирогов[129] был болен и в этот день не пришел совсем. Один из докторов сказал другому, что теперь из сестер милосердия только пять или шесть на ногах, остальные заболели: одни — тифом, другие просто от истощения сил.
— Еще бы, — сказал он. — Подумайте только! Черт знает какую дрянь возят по распоряжению светлейшего из Симферополя в Севастополь чуть ли не в каретах: недавно таким образом приехало несколько симферопольских… — а несчастные сестры должны весь день бегать пешком по невылазной грязи. Это просто возмутительно.
Другие два доктора говорили о ссоре, возникшей между Гюббенетом[130] представителем немецкой партии, и Пироговым — представителем русской партии, хотя, впрочем, при Пирогове был секретарем немец Обермиллер. Сам Пирогов боролся не столько против немцев, сколько против ученого педантизма, принятого Гюббенетом под свое покровительство.
Ночь. В палатке, где лежат безразлично и офицеры, и солдаты, уже стихло. Только изредка слышится стон страдальца или просьба дать ему водицы. Сестры и фельдшера обходят больных. Из фельдшеров есть два-три старательных, остальные грубы и неловки. Сестры, наоборот, успели приобрести любовь раненых. К подпоручику Глебову подходит бледная девушка и чуть не вскрикивает: она узнает брата. Подавив крик, она шепчет:
— Коля, голубчик, наконец я тебя нашла!
— Наташа! — может только выговорить Глебов. Слезы выступают у него на глазах. — Вот что со мной сделали, — говорит он. Ему хочется еще более разжалобить сестру, хоть раны его неопасны.
Сестра наклоняется над ним, и они долго шепчутся, вспоминая то родной дом, то недавно пережитые сцены.
— Старуха Ульяна прислала тебе крестик, — сказала Наташа. — Ты помнишь Ульяну?
— Твою няню? Как не помнить! Помнишь, как мы с тобою плакали, когда мамаша велела высечь старшую дочь Ульяны, которую подозревали в какой-то мелкой краже…
— И потом оказалось, что украла не она, — сказала Наташа. — Ах как я тогда плакала… Но лучше не говори об этом.
— А эта дура Ульяна меня же разбранила, — сказал Глебов. — Грех, говорит, на маменьку сказать дурное, я еще им ручку поцеловала: что за беда, что девку девки же высекли, вот у других бар хуже… Вот дура так дура! Я этого случая долго не мог забыть.
Наташа немного покраснела, ей было совестно и за мать, и за брата.
— Ну, оставим об этом говорить, Коля. Мама — женщина старых понятий, но, право, она всех нас любит. Теперь и она стала мягче с крестьянами.
— Ты не поверишь, Наташа, — сказал Глебов, — как я переменил за это время свой взгляд на русского мужика. Что за народ наши солдаты! Я сжился, сроднился с ними, я понял, что они во многом лучше нас!
— Голубушка, дайте, Христа ради, водицы, — взмолился солдат, лежавший неподалеку.
— Ну, до свидания, Коля, надеюсь, скоро поправишься. При первой возможности опять подойду к тебе!
Наташа перекрестила брата и, поправив ему подушки, подошла к солдату. У солдата глаза горели лихорадочным огнем, жар был сильный.
Он выпил воды.
— Теперь легче, голубушка-барышня (в то время солдаты еще редко употребляли слово "сестрица").
Наташа совершила обход других больных. Когда она еще — раз проходила мимо умирающего солдата, тот сказал слабым голосом:
— Барышня! Явите божескую милость, пройдите еще раз.
Спустя полчаса Наташа исполнила эту наивную просьбу. Когда она подошла к солдату, суровое лицо умирающего прояснилось. Он взглянул с неизъяснимой благодарностью на это, казавшееся ему неземным, существо и умер с улыбкою на устах.
I
Грозные события шли своим чередом, а наряду с ними текла и мелкая будничная жизнь, сотни и тысячи маленьких драм разыгрывались точно так же, как и в мирное время.
В первые дни после разрыва с дочерью капитан Спицын крепился. Уже не раз случалось, что, поссорившись с ним, дочь убегала на день или два из дому и ночевала у знакомых, но теперь проходили дни, недели, месяцы — о Леле не было ни слуху ни духу. Лишь случайно, благодаря наивной болтливости Лихачева, капитан узнал, что дочь его живет у акушерки. Он написал ей письмо, в котором приглашал вернуться, но Леля не последовала приглашению.
Капитан был оскорблен до глубины души и решил предать забвению самое имя дочери. Но это легче было сказать, чем исполнить. Целые дни просиживал капитан в своей "каюте", понуря седую голову и думая о дочери. Только изредка выходил он из дому, осматривая сад, считал попавшие туда снаряды и лазил на чердак и на крышу, чтобы осмотреть состояние своего импровизированного укрепления. Особенно обрадовало капитана возведение редута нашими селенгинцами, так как теперь его дом был с одной — стороны прикрыт от неприятельских выстрелов.
