Почти все наши штуцерные — единственные стрелки, достигавшие неприятеля, — были переранены. В одном полубатальоне из двенадцати штуцерных осталось только четыре. Они стали стрелять из всех двенадцати штуцеров. Тогдашние штуцера заряжались весьма мешкотно, и для облегчения уцелевших стрелков другие солдаты стали заряжать ружья, а они только стреляли.
Подобную же борьбу выдерживали с французами минцы, прижавшиеся к маяку. Раненые кучами шли и ползли оттуда на перевязочный пункт, многих из них доколачивали неприятельские пули и снаряды, бросаемые артиллерией генерала Боске.
Наш левый фланг был уже значительна поколеблен. В этот критический момент сзади ходивших с места на место и даже не закоптивших своих ружей тарутинцев марш-маршем пронеслась казачья конная батарея, присланная сюда генералом Кирьяковым. Снявшись с передков, батарея эта открыла учащенный огонь. С первых же выстрелов этой батареи французские пули стали реже долетать к нам.
— Спасибо, братцы! Ай да казаки! — говорили тарутинцы, еще недавно подсмеивавшиеся над "гавриличами"[70]. Командир казачьей батареи командовал громко и балагурил.
XIX
Посмотрев на ампутацию, произведенную флигель-адъютанту Сколкову, Меншиков, вполне убежденный в том, что на левом фланге все идет превосходно, повторял:
— Так дело пройдет еще час или два, потом дойдет до штыков, а там что Бог даст.
Говоря это, он поехал к резервам и поздоровался, против обыкновения довольно громко, с Волынским полком. Затем Меншиков хотел посмотреть обоз, где ему варился обед, и надеялся выпить хоть стакан вина для подкрепления сил, так как с утра он ничего не ел и не пил, а зной был невыносимый.
По дороге князь встретил мчавшуюся на левый фланг казачью батарею.
— Кто послал? — крикнул Меншиков. Ему ответили, что Кирьяков.
— Где же наконец Кирьяков? — спросил князь, хмуря брови.
— Генерал здесь, вот он идет, — ответил один из офицеров.
Кирьяков шел пешком; подле него шел ординарец, ведя свою лошадь. Саженях в ста валялась лошадь Кирьякова, убитая ядром.
— Генерал, где я вас вижу, — с гневом сказал Меншиков. — Вы так далеко от вашего места! Я искал вас, чтобы поручить вам кончить на левом фланге, вас не оказалось, я оставил там генерала, которого совсем не знаю, он как-то невесело смотрит. Поезжайте, атакуйте, поскорее идите в штыки, а мне надо посмотреть, что делается у князя Горчакова.
— Ах, ваша светлость, — сказал Кирьяков, — я был здесь! Тут такое произошло, что у меня убили лошадь. Вот она.
— Но подле вас другая! Садитесь и скорее поезжайте на свое место!
Кирьяков неохотно повиновался.
Панаев, ехавший подле князя и все время глядевший в глаза своему патрону, сказал:
— Кабардинец изнурен, пересядьте на другую лошадь, ваша светлость.
Князь пересел и поскакал к обозу, который уже пострадал от неприятельского огня. Меншиков выпил стакан воды с вином и велел обозу отъехать подальше. Подошел саперный офицер Дьяченко с донесением, что мост через Алму подпилен и рухнул до половины и что англичане лезут, не видя брода и наполняя воду трупами.
Князь спустился с горы около Севастопольской дороги. Слышалась ожесточенная канонада и ружейная пальба по всей линии.
На левом фланге московцы местами отступали уже в беспорядке, но, разгоряченные боем, они и не думали об усталости. Меншиков никак не мог забыть о Московском полке и снова прислал. Куртьянову адъютанта с приказанием немедленно ударить в штыки. Кирьякова все еще там не было.
Куртьянов исполнил приказание буквально. Припавшую к земле густую полубатальонную колонну он поднял на ноги и двинул эту массу в штыки против неприятеля, стоявшего вне картечного выстрела.
Стрелки в красных шароварах ответили на это градом пуль, и московцы, потерпев немалую убыль, вновь прилегли к земле. В это время прискакал от Меншикова второй посланный, повторивший то же приказание — идти в штыки.
Минский полк, лежавший рядом с двумя ротами, при которых был Куртьянов, не получил никаких приказаний от главнокомандующего. Куртьянов от себя пригласил командира этого полка полковника Приходкина вместе ударить в штыки.
— Я не вижу перед собой неприятельских колонн, — сказал запальчиво Приходкин, — и мне надобности нет идти в штыки. Эта честь принадлежит одному только Московскому полку.
Тут и Куртьянов сообразил, что не всякое приказание главнокомандующего должно быть исполняемо, и передал посланцу, что в штыки не пойдет. Меншиков, получив этот ответ, был вне себя.
— Я лишу его командования полком! — закричал он, но время было горячее, и князь поскакал к центру, где пальба постоянно усиливалась.
