Она повернулась к нему, и солнце осветило половину ее лица.
— А что же та девушка в пустыне?
— Не было никакой девушки. Только Эллен.
Мишель снова отвернулась.
— А Эллен… разве не девушка?
— Нет… это совсем не то… Ты была первая.
Айк помолчал, глядя на улицу и на автобус.
— Один раз… мы были совсем близко к этому. Наверное, это бы случилось, если бы она не остановила. По крайней мере, мне хотелось… или я так думал, что мне хочется. Я сам не знал, чего хочу. Все так по-дурацки перепуталось. Но то, что я мучил себя этим, — это точно. Потом наша бабка выследила нас в подвале. Эллен была совсем голая — она стирала свое платье, потому что гуляла всю ночь с каким-то парнем и не хотела, чтобы бабка видела. Но старуха тогда подумала, что это сделал я. Она решила, что мы трахаемся, и мне потом все время приходилось слушать, какой я извращенец. Смешно, но я и не думал ее переубеждать. Помнишь, как сказано в Библии: согрешить можно в сердце своем — не только действием, но и помышлением. Я так примерно это себе и представлял. Я ведь хотел, значит — виноват.
Когда он закончил, Мишель медленно проговорила:
— У меня в школе была одна девочка, которая только и делала, что трахалась со своим братом. Думала, что это прикольно. Они оба так думали. И рассказывали всем своим друзьям, чтобы посмеяться. Мне это тогда казалось немножко странным, но не особенно. Может, если бы она залетела, было по-другому. А может, я просто была такая тупая, что об этом не задумывалась.
Она пожала плечами и отвернулась, но потом на губах у нее появилась слабая улыбка — первая за долгое время.
— А тебя я словно вижу, — сказала Мишель. — Один в пустыне и все мучаешь себя из-за того, чего даже никогда не было.
— Да уж, — он потряс головой и медленно выдохнул, — сейчас кажется, что все это было давно и даже не со мной вовсе. Так, какой-то тупой деревенский парень…
— Дело вовсе не в тебе. Просто тебя окружали люди, с которыми нельзя было поговорить. И у меня было так же.
— Это тоже верно. Но, мне кажется, от людей нельзя ждать слишком многого.
Автобус подъехал к станции, и Айк заторопился:
— Знаешь, мне и вправду кажется, что, будь у меня другое представление о себе самом, всей этой идиотской заварухи с Хаундом не случилось бы. Если тебе то и дело говорят, что ты паршивец, то в конце концов сам начинаешь в это верить. Понимаешь, о чем я? А потом вдруг оказывается, что ты на самом деле по уши в дерьме, и такое появляется желание сказать: «Да пошли вы все! Думаете, я дерьмо? Да вы еще не видели, что такое настоящее дерьмо! Ну, вы это еще увидите!» Ты понимаешь?
Он отчаянно старался поскорее довести свою мысль до конца, ведь Мишель уже поглядывала на автобус.
— Но это еще не все, Мишель. То есть я хочу сказать, что часть меня хотела того, что здесь произошло. Я просто хотел и даже не задумывался над последствиями. И кто я после этого? Решил, что всегда смогу оправдаться тем, что мои родичи — такие идиоты и что моя бабка всю жизнь меня доставала, унижала меня… — Начав говорить, он теперь никак не мог остановиться.
Мишель встала:
— Мне пора, Айк. Автобус.
Он тоже поднялся. Перевел дух и заговорил снова, теперь уже спокойнее.
— Просто я много обо всем этом думал и хочу, чтобы ты поняла.
— Я понимаю, — сказала она и коснулась его руки, — да и с кем не бывает.
Он проводил Мишель до автобуса. Ее мягкие волосы золотились на солнце, и ветер слегка развевал их. Она побледнела и осунулась.
— Я тоже виновата. Думала, с Хаундом можно будет славно повеселиться. Он даже обещал подарить мне лошадь и говорил, что ее можно будет держать на ранчо, а ковбои научат меня с ней обращаться.
Мишель передернула плечами и вошла внутрь. Он смотрел на нее до тех пор, пока автобус не тронулся, а потом зашагал обратно в свою меблирашку. В комнате было темно и прохладно, занавески задернуты. Он рухнул на кровать и проспал очень долго. И сны не тревожили его.
На следующий день об этом деле заговорили газеты. Больше всего внимания уделялось Майло, ведь он был единственным сыном известного голливудского киномагната. Отмечалось, что он и сам сперва заявил о себе как режиссер, но потом сошел на нет. Газеты сообщали о его увлечении наркотиками и порнографией — возможно, и зловещими ритуальными обрядами, но об этом пока прямо не говорилось — и, наконец, о том, что он был застрелен в собственном же поместье.
