- Это просто надо запомнить и затвердить: мы никак не можем изменить реальность, потому что ее может не быть. Или вовсе нет. Ва-аще. Но мы можем сделать абсолютно все-что-угодно с ее нашим восприятием. Оно подчиняется законам, и мы их знаем.
- Да ну? Может расскажешь?
- Обязательно. Прям-щас?
- Ну, друг мой, уже девять и ключарь уже распахнул врата сего пристанища...
- И хули мы ждем?
Конец записи.
- А потом что было, ты не реставрировал, Колобочек?
- Напились они в зюзю, а как ты думала? Когда два ученых мужа с похмелья обсуждают людскую глупость - они непременно нажрутся до чертей. Это закон. И мы его знаем! Ха-ха. А знаешь, вот тебе еще до кучи. Лови.
Из какого-то старого дневника Доктора
20 ноября
…стало-не-то-совсем, тридцать три раза стало, вплоть до окончательного «не того». В том смысле, что я напился до чертиков, до сиреневых соплей, в хлам и дребадан. И еще раз напился, а потом еще. Запил, короче, ой-загу-загу-лял. Кой-чего случилось, happened, бля, чегой-то. И несет меня лиса за черные леса, и встают черные горы в моей душе, и падаю я, проваливаюсь сквозь них в глухое матовое безумие.
Пусть все станет прахом, пусть выплеснется из праха тяжелым сгустком проклятия остаток рассудка, и я успокоюсь… Да, успокоюсь… забавно все это, конечно. Просто аб-ха-хо-чис-ся…
Как же вы мне надоели, до жути, видеть вас не могу. Видели все на свете глаза мои – и к вам вернулись, о белые хризантемы. Хризантемы, вот ведь. Хризантемочки мои, лютики-цветочки. Чтоб усохли вы навсегда, чтоб пропали насмерть, чтоб!..
Сука.
Как так получилось, что я здесь? В этом дурацком теле, в этом вашем уродливом социуме, в этой несообразной жизни, в этом безнадежном мире, а, черт возьми?
Ну, тело, это, не надо. Вполне еще тельце. Не очень-то молодое, конечно, но… еще побредем. Побредешь. Угу.
Дело в том, что я вас не люблю. Ей-богу. Вы мне не нравитесь. Совсем. Люди! Эй! Вы идиоты, это профессиональная человеческая болезнь, но от того не легче. Люди! Ку-ку! Я не люблю вас, и бдительность вам не поможет. Also schpracht товарищ Фучек. Или Чапек, не помню. Какая разница. Как же я вас иногда не люблю, даже смешно делается.
Как там у Старого?
Я как-то разговаривал с Христом.
Большой чудак он, но занятный собеседник.
С ним можно потрепаться по-простому,
Но и по-сложному. По сложному полезней.
Как пес ругался он при слове синагога,
Учеников бранил за лень и пьянство,
Пространно излагал свою идею бога
И отрицал в вещах непостоянство.
О Риме говорили, о Египте,
О порче нравов и про самоотверженье.
Я согласился с ним, что люди - дети,
Что миром правят штамп и наслажденье.
И я сказал:
Ну как ты можешь их любить?
Он пусто посмотрел и медленно ответил:
А нет - на кой тогда к чертям собачьим жить
На этом мучимом и в муках гадком свете?
Ведь должен бы, кажется, любить. И вроде любил раньше. Кажется. Много раз. От всей души. От всего сердца, со всей яростью глупой и бестолковой юности.
Революцию хотел делать – для освобождения замученной интеллигенции от гнета бюрократического социализма.
Не сделал. Интеллигенция сама освободилась и превратилась… н-да. В пакость какую-то превратилась. Смотреть тошно.
А ты не смотри. Выпей еще немного и тоже превратись, жалко что ли?
Отчего же, сосна, для тебя
Не страшны ни метели, ни иней?
Знаю: крепкие корни твои
В царство мертвых проникли глубоко…
Вот и я …
Когда-то, давно-давно, совсем уже давно, в совсем другой какой-то жизни... Боги мои, как бы мне хотелось простого честного покоя! как мучительно хотелось его. Счастья ремесленника и кулинара, рыбака и бытописателя, трактирщика, наконец… И не знать, не думать, не видеть!...
Не дождешься. Хрен тебе, а не простое честное счастье! Раз попал сюда, внутрь конца света, да еще родился в самой холодной, подлой, сумасшедшей и дурацкой стране – терпи, скотина, терпи, грязь болотная, вперед и вверх, понял?!
Понял я, понял, хватит орать. Заранее еще все понял, побрюзжать, что ли, нельзя?
Есть ли в собаке природа Будды? Нет ли в собаке природы Будды? Ну есть. И че? Она, природа, ошиблась, зная и намеренно!
А можно не слишком долго? Пожалуйста… Остоебенило мне в собаке.
Можно, говоришь…
Я, наверное, убью вас. Когда-нибудь. Ну не лично, сами убьетесь, но... Как же все это глупо.
Тогда вопрос – чего ж я жду? А вот на это господин Дракон велел ответить: мы должны Заратустре кирпича. Поперек всей морды. И пусть никто не уйдет – ни обиженный, ни необиженный, ни безобидный. Я должен сделать то, что обещал. Вот, собственно, и все.
Конец текста.
- А он знает, что ты это все собираешь?
- Ему, кажется, плевать. Он вообще считает, что все эти фиксации не нужны. И есть только то, что помнишь.
- Ну вот, ты помнишь.
- Не понимаешь. Времени нет, а значит память - это созидание. Он есть только потому что создает, а не помнит. Вот, напоследок:
Мы на войне. Всечасною опорой
Пусть служит та последняя решимость,
Которой ворон с нашего рожденья
Над нами реет, к битве побуждая,
Суля победу и преображенье.
Как он, мы равно презираем павших
И уцелевших.
