Тут тень мелькнула в окне, прогремели шаги на терраске. Два глухих удара — и на пороге возник человек в серой милицейской форме. Дверь открылась не до конца, уперлась в вешалку, полную одежды — толстому милиционеру пришлось чуть ли не протискиваться. Вошел, снял фуражку, знакомым движением провел по ершику волос. И Юрий Григорич его узнал.
— Здравия желаю, люди добрые, — сказал милиционер.
— Здорово, Карлсон, — ответил Юрий Григорич.
Милиционер прищурился, вгляделся.
— Пономарь, ты?! — радостно расплылся в улыбке.
— Узнал? Молодец!
Федоров в два широких шага добрался до Юрия Григорича, обнял.
— Почему «пономарь»? — наклонился к дяде Феде отец Димитрий.
— Фамилия ихняя Пономаревы. Отсюда и кличка у Юрки.
— Что у тебя с головой? — спросил участковый.
— Вчера через кладбище шел, споткнулся, об оградку приложился.
— Что за день такой был! — покачал головой Федоров. — Отец Андрей тоже вчерась споткнулся и теперь с гипсом ходит. Ладно — как сам-то?
— Да потихоньку… — Юрий Григорич махнул на стол: — Давай, присоединяйся, расскажу.
Иваныч вытащил из-под стола бутылку, продемонстрировал гостю.
— Потом как-нибудь, — помотал головой участковый. — Сейчас тут мой коллега рыскает. Боюсь, будет недоволен. А вы кто? — внезапно повернулся милиционер.
— Отец Димитрий. Из патриархии, — гордо пояснил дядя Федя. — Приехал про икону выяснять. По своей, так сказать, линии.
— Понял. — Федоров переключился на дядю Федю. — Я к тебе зашел предупредить. Очень советую полегче с товарищем Сапегиным. И бомбой ему не угрожай.
— Миной, — поправил старик.
— Тем более. Он сегодня зайдет. После обеда, наверное.
— Хрена он зайдет, — мстительно сощурился Иваныч. — Я дверь запру, окна занавешу. Пусть, падла, хоть обстучится.
— А вы тут зачем? — снова обратился Федоров к отцу Димитрию.
— Свидетель. — Священник показал пальцем на дядю Федю.
— Доступно? — спросил Иваныч, дернув себя за ус.
— Доступно, доступно, — успокоительно вытянул ладони участковый. — Все, пошел. Пономарь, с тебя вечером причитается.
Хорошо, хоть пальто не заметил, подумал Юрий Григорич, когда товарищ детства скрылся за дверью. Иваныч встал, внимательно проследил через окно, как Федоров вышел с участка, задернул шторы и вышел на терраску: звякнула щеколда.
— Ты чего, дядя Федя? — спросил Юрий Григорич, когда старик вернулся.
— Ходят тут, суки, итить их мать… — брезгливо протянул Иваныч, присаживаясь.
— Вовка — парень неплохой…
— Только ссытся и глухой! — подхватил старик зло. — Нашли, падлы, грабителя. Я два раза в танке горел. У меня осколков полная нога.
— Они считают, что ты украл икону? — подал голос отец Димитрий.
— Выходит так. — Иваныч опустил глаза.
— Почему?
— Сволочье потому что! — Старик принялся накручивать усы.
— Давай без эмоций, — строго произнес священник.
— Мужики, шли бы вы… — начал было Иваныч, но уперся в еще один требовательный взгляд.
— Дядя Федя, ты видел тетку Ульяну? — спросил Юрий Григорич.
— Ну ты-то чего, Юрка?
— Я вот чего… Достань-ка бутылку, надо поправиться. Расскажу сейчас.
Старик с готовностью вытащил из-под стола водку. Две рюмки были на столе, прятались за сахарницей. Юрий Григорич поднялся за третьей к буфету. Оказалось, что дождь снова ударил в полную силу — зашумел по листьям, из открытой форточки…
…как будто и не кончался. Крупные капли веско шлепали по крышам, взбивали лужи. Ветер выдул с холма все тепло: конец сентября, а ощущение такое, что не сегодня завтра пойдет снег. Сказочными ладьями плавали изогнутые листья по многочисленным лужам. На площади, вокруг памятника Ленину асфальт совсем исчез под сплошным желто-коричневым ковром. В раскисших переулках уже начинало темнеть.
— Здорово, архимандрит!
Пахнуло чесноком — впритык подступило чье-то лицо: мясистый, приплюснутый нос, пухлые щеки в щетине, мутноватые глаза, короткая стрижка над низким лбом. Мужик, лет тридцати. Позади, чуть сбоку, еще один. Тоже крепкий, тоже небритый, в бейсболке с иностранной надписью. Оба в коротких кожаных куртках, раздутых пузырями.
— Чего вам?
— Поговорить надо.
— Слушаю.
— Пошли-ка отсюда.
Второй парень зашел сбоку, подхватил под руку. Развернулись обратно в переулок. Мужики шли по колее, отец Андрей семенил по середине дороги, заросшей мокрой травой. Ряса пропиталась водой, отяжелела, липко путалась в ногах. Вдоль волнистых линий покосившихся заборов, пригибаясь под ветками яблонь. Вслед несся редкий собачий лай.
— Ты икону куда дел, борода? — прошипел над правым ухом один из мужиков.
— Глупости не спрашивайте, парни!
— Давай, давай, колись, — подхватил левый мордоворот.
— Прекратите.
— По-хорошему просим, отдай! — снова несвежее дыхание у самого носа.
