Воздух над оврагом внезапно подернулся мутью, вода в ручье вскипела под ударами тугих струй. Стена ливня стремительно надвигалась, опавшие листья на склоне запрыгали, как выброшенные на берег рыбы…
…и теперь площадь чернела большими островами голого асфальта в окружении засыпанных пестрыми листьями луж. Самый большой остров, целый континент, располагался ровно напротив магазина, возле памятника. Там с утра и стал собираться народ.
Прежде всего подтянулись старухи: в демисезонных пальто, закутанные в платки, как матрешки, они обосновались на площади еще часов с десяти и, разбившись на стайки по интересам, сразу же погрузились в обсуждения разнообразных вопросов. Ближе к началу праздника среди старух замелькали мужские кепки и телогрейки. Мужики, видимо, были не в состоянии воскресным утром самоорганизоваться в коллектив, поэтому вяло слонялись от группы к группе, курили и посматривали на хмурое небо, опасаясь повторения вчерашней бури.
Рыжая дворняга с длинной спутанной шерстью по имени Чубайс вылезла из щели в заборе и замерла, оглядывая скопления людей. Собака имела статус бездомной, но числилась за магазином. Вслед за собакой появилась и сама хозяйка магазина — Клавдия Степановна. Повесив на дверь замок, она смешалась с толпой.
— …которые в прошлом месяце дома взорвали, их никого не поймали, — уверенно вещала массивная пожилая тетка, плотно упакованная в коричневый плащ. — А они, боевики, по Московской области попрятались. У них приказ — дальше продолжать дестабилизировать обстановку.
— Чего там дестабилизировать? — презрительно морщилась собеседница, такая же немолодая и массивная, в распахнутом кашемировом пальто. — В Москву и без того поехать страшно. На той неделе была — на Киевском вокзале одни черные да цыганье.
— А чего тебе, Людмила, в Москве-то надо? — Маленькая щуплая страруха с суровым морщинистым лицом строго посмотрела на собеседницу. — Дома не сидится? Куда поперлась?
— Как куда? — сыграла бровями та. — Сына проведать.
— Нечего там делать ни тебе, ни Сережке твоему. Зови, пусть сюда с семьей перебирается.
— Поедет он, ага!
— Ну жди, когда дом там ему подорвут.
— Типун тебе на язык, баба Таня!
— Путин порядок наведет, — встрял огромный мужик в телогрейке и кожаной кепке. — Чую, есть в нем потенциал. Давно пора этих тварей к ногтю.
— Ох, не знаю, — горько вздохнула Людмила.
— Для порядка Сталин нужен! Шоб чуть что — сразу к стенке! — зло процедила баба Таня.
— Это точно, — покивал мужик. — Нашим чинушам главное — деньги. Пока никто не мешает, будут доить страну. Но Путин им яйца прищемит.
— Смотри, как бы тебе не прищемил, — предостерегла баба Таня
Над площадью угрюмо висели рыхлые грязно-серые облака, схожие по раскраске с памятником Ленину. Бодрая, полная энергии поза вождя совершенно не вписывалась в атмосферу и казалась насквозь фальшивой. От этого несоответствия надпись на постаменте «Ленину — народ» приобретала издевательский смысл. Впрочем, памятник практически не замечали: за годы существования он успел превратиться в привычный элемент пейзажа, наравне с магазином и тополями по периметру площади.
Из переулка, выходящего на шоссе, послышался шум моторов. Первым его заметил пес Чубайс: он поднялся на ноги и замер в вопросительной позе. Народ зашевелился, бессознательно собрался кучнее. Все головы повернулись к переулку: оттуда неспешно приближалась морда сельсоветской «Газели». Микроавтобус, сыто переваливаясь, выкатил на площадь и, чуть помедлив, подрулил к магазину. Вслед за ним из переулка выплыл черный внедорожник «БМВ» и уверенно припарковался за «Газелью».
Отъехала дверь, из микроавтобуса полезли люди — первым Федькин, председатель. Тарас Хунько вышел из своей машины и замер в ожидании.
— Вишь ты, митинг, видать, будет, — прошептала баба Таня.
— С чего взяла?
— Вон из Совета ветеранов приехали. Раньше еще пионеров привозили, они стихи читали.
— Где ж теперь пионеров-то возьмешь? — посетовала Людмила. — Закончились, родимые…
— Здорово, односельчане! — выкрикнул Федькин в толпу.
Широкое, румяное лицо его лучилось бодростью. Не менее бодро топорщился ершик густых черных волос. Из-под распахнутого кожаного плаща виднелся серый, в полосочку, костюм — округлое брюхо, огибаемое галстуком, распирало незастегнутый пиджак.
Площадь невнятным гомоном откликнулась на приветствие председателя. Коротко посовещавшись, новоприбывшие, галантно огибая лужи, прошествовали на площадку перед памятником. Выстроились: сам председатель, трое стариков из Совета ветеранов, Тарас Хунько, секретарь сельсовета — нестарая еще, высокая и грудастая дама и несколько незнакомых мужиков. Народ полукругом обступил начальство.
— Ну что, начнем? — звонко поинтересовался председатель и сам же себе ответил: — Начнем, думаю. Итак, друзья мои! Сегодня, как вы знаете, наша деревня отмечает свой юбилей. Между прочим, ей исполняется ни мало ни много триста пятьдесят лет! То есть мы с вами живем не просто в какой-то там деревне, а в поселке, возраст которого сравним с возрастом Московского Кремля.
