Она кокетливо вытащила у него изо рта сигарету, затянулась. Под деревьями уже темнело. Зажглись фонари. В конце дороги виднелся чугунный забор с распахнутой, вмерзшей нижним краем в сугроб калиткой. Склонившиеся над аллеей рябины делали ее похожей на тоннель. Теплый ветер порывисто свистел над головой. Пахло тающим снегом. Она шла в шерстяном пальто, с повязанным поверх воротника вязаным шарфом. Все время вырывалась вперед, спешила от избытка энергии, шарф мешал крутить головой — ей приходилось поворачиваться всем телом. Слегка волнистые волосы разметались по плечам, слева, над ухом, запуталась веточка. Потянулся, чтобы убрать — она неверно поняла намерение, обняла, прижалась губами…
Юрий Григорич подсознательно ожидал, что в какой-то момент кол, пробив крышку, провалится вниз. Но, видимо, прошло слишком много лет, и пустоты под землей уже не было…
— Перекури, — посоветовал Иваныч.
Дядя Федя стоял снаружи ограды, кряжистый и всклокоченный, кепка набок, в глазах плескалась тоска. За спиной — малиновая полоса заката над лесом: пейзаж, как из цыганской песни. Сумку с выпивкой повесил на столбик. Затягивался зло, с присвистом. Переживал.
— Не хочу, — отмахнулся Юрий Григорич.
Чувствовал, как по спине стекают струйки пота. Из-под ворота телогрейки вырывается жар разгоряченного тела. Ноют мышцы рук, каждый удар уже отдается болью. От кола осталось где-то полметра. Если аккуратно забить, даже и незаметно будет, что он тут: только дырку землей присыпать да листьями прикрыть…
— Ленка, Ленка… И фотографию не дала. Обе-щала…
— Не успела.
— Я эту заберу, ладно?
Последний удар. Кувалда оставляет в земле прямоугольную выемку, как печать: дело сделано.
Юрий Григорич огляделся: уже почти совсем ночь. Хорошо, потому что в темноте не видно глаз. Хотя товарищи и не смотрели на него. Иваныч вошел в ограду и сосредоточенно расставлял на столике водку и закуску, отец Димитрий наблюдал забитый кол, будто к чему-то прислушивался.
— На-ка вот. — Старик протянул стакан.
С кряхтением наклонившись, поставил еще один на припорошенный листьями гранитный цоколь. Выпили не чокаясь, Юрий Григорич поперхнулся, закашлялся, на глазах выступили слезы.
— Больно, — прошептал он тихо.
— Значит, тебе можно позавидовать, — так же тихо ответил отец Димитрий.
За спиной раздалось бульканье — Иваныч наливал по второй. Снова выпили. Товарищи тактично отошли к ограде, оставив Юрия Григорича одного. Он достал нож, пригнулся к памятнику и, подсунув лезвие под фотографию, поддел. Эмалевая пластина отошла на удивление легко.
Было тихо. Еле слышно шуршали опадающие листья, да похрустывало что-то в темноте промеж могильных оград. Кладбище опускалось в ночь, только наверху — как поплавок — торчал над деревьями освещенный купол церкви. На грязно-черном небе высыпали блеклые звезды. Внизу, в овраге, еще можно было разглядеть темную линию прибрежных кустов. Сейчас там, в глубине зарослей, копошились зыбкие, тлеющие зеленоватым светом огоньки — штук пять или шесть.
— Что это? — спросил Иваныч.
— Блуждающие токи Фуко, — ответил отец Димитрий.
— Да?
— Да.
На холме — где-то далеко, будто бы по другую сторону реальности — залаяла собака. Огоньки выстроились в линию и медленно поплыли над водой, повторяя изгибы ручья. Юрий Григорич покатал между пальцами папиросу, дунул в мундштук…
…дверь с ленивым скрипом заскользила обратно, сухо ударила железом о железо и, отскочив, снова ударила — уже тише. Вадим Алексеевич обернулся: у входа в магазин никого не было. С самого оврага ему казалось, что кто-то идет следом. И вот сейчас опять стойкое ощущение: кто-то проскользнул в магазин за его спиной.
— Кто к нам пожаловал! — с вежливой фамильярностью протянула тетя Люда от прилавка. — Здравствуйте, товарищ завхоз.
— Здравствуйте, Людмила Васильевна, — поприветствовал Вадим продавщицу.
И снова обернулся. Солнце било сквозь панорамные стекла витрины, насквозь пронизывая зал: на сером кафельном полу лежали симметричные кресты от перекладин рам. И никого. Это становилось какой-то манией: он всегда думал, что выражение «почувствовал чужой взгляд» — книжная выдумка, однако кожа на затылке на полном серьезе зудела от чьего-то внимания.
— Потеряли кого? — кокетливо поинтересовалась Людмила Васильевна.
Была она в синем рабочем халате поверх цветастого сарафана, из нашитых карманов торчали какие-то бумаги, тугая русая коса плетеной змеей охватывала голову, алели ярко накрашенные губы. Такие лица малевали на лубочных картинках в соседстве с самоваром.
— Да нет, это я глаза отворачиваю, чтобы от вашей красоты не ослепнуть, — отшутился Вадим.
