В этот поток слов Королек время от времени вклинивал парочку-другую фраз – и вдруг, будто бы ни с того ни с сего заговорил о маленьком человеке. Встрепенувшись, Сверчок тут же принялся развивать эту благодатную тему. И теперь его слабый голосок сиротливо разносится в холодноватом воздухе:
– … неправда, что маленький человек обязательно великодушен и добр. В девятнадцатом веке о его несчастной доле сокрушались великие писатели: ах, какой он отверженный, униженный и оскорбленный! А между тем среди акакиев акакьевичей немало злодеев. Уверен, что большинство живодеров из зондеркоманд СС были закомплексованными недочеловеками. Вся история цивилизованного мира убедительно доказывает: большие люди используют маленького человечка как хотят и где хотят – идет ли речь о рядовом Фрице времен гитлеровского рейха или о пресловутом сталинском винтике. Причем так, что он даже не замечает этого…
Не выдержав, Королек прерывает его:
– Просьба у меня к тебе…
– Какая? – с готовностью откликается Сверчок.
– Я тут занимаюсь одним делом… – нехотя говорит Королек, внутренне сопротивляясь своим словам. – И мне нужен помощник. На короткое время…
– И этим помощником должен стать я, – светло улыбаясь, подхватывает Сверчок. – Заранее согласен.
– И зря. Ты же не знаешь, что я предложу, – морщится Королек, досадуя на покладистость приятеля.
– Надеюсь, моя миссия будет не слишком рискованной? – замороженно усмехается Сверчок, и сердце его замирает под пепельного цвета курточкой. И вдруг заявляет с гордостью и смущением: – Не хотел заранее сообщать… Полина ждет ребенка…
Он нерешительно вскидывает на приятеля небольшие глазки, кажущиеся светлыми в дымчатом мерцании дня, а они будто кричат в смятении и страхе: не трогай меня, я только начинаю жить!
«Господи, да я окончательно спятил, – покаянно клянет себя Королек, – куда собираюсь его толкнуть!»
– Поздравляю. Ты будешь замечательным папашей.
– А что за помощь от меня требуется? – испуганно спрашивает Сверчок.
– А, это… Извини. Проверка на вшивость. Теперь я в тебе уверен. Если когда-нибудь действительно понадобится твое содействие, обращусь.
– Пожалуйста, в любое время, – писклявый голосок художника звенит и подрагивает. Сверчку и обидно, что его проверяли, и радостно: пронесло!
Королек молча глядит вдаль. Перед ним сумрачный беспокойный пруд, и неясно, то ли эта гигантская чаша – отражение низкого свинцового неба, то ли наоборот. И точно проводник между небом и землей рукотворной скалой стоит на другом берегу храм. Его плетеные золотые купола тусклы и мрачны.
Анна читает в комнате, я в одиночестве торчу на кухне. Впрочем, это не совсем так. Точнее, совсем не так: на своей любимой подстилочке у батареи парового отопления, угревшись, дрыхнет котенок по прозвищу Королек.
«Стало быть, – в который раз уныло говорю себе, – Сверчок мне не подмога».
И вдруг вспоминаю, что у Сверчка, который намного старше меня, будет ребенок, и злоба стискивает сердце, как клещи – трухлявый гвоздь. Неужто я так и проживу, не увидев своих детей?! Почему бы нам – если Анна не может родить – не взять малыша из детдома? Котенка – пожалуйста, а человечка – нельзя?!..
Жизнь пролетает, а я, прикрученный к этой женщине (впервые думаю об Анне отстраненно, как о чужой), стою на месте, точно врытый в землю!
Закрываю глаза, стараюсь дышать медленно и ровно. Понемногу злость и боль уходят. И сожаление рассасывается, крошечной капелькой оседает на дне души.
«Я люблю Анну, – внушаю себе – и не чувствую всегдашней немыслимой любви. И становится страшно. – Господи, – обращаюсь куда-то в пугающую пустоту, – умоляю тебя, не дай мне ее разлюбить!..»
Нет ответа. Безмолвие.
Ладно (мои губы кривит жалкая, прокисшая, как створоженное молоко, ухмылка), возвращаемся к нашим баранам.
Неторопливо, старательно перелистываю изрядно потрепанный блокнот, составляя список подходящих кандидатур. Для этого списка я зарезервировал отдельный листочек в клеточку.
Так – в поисках и размышлениях – проходит около получаса. Результат более чем скромный. На листке сиротливо синеет только одно слово: Скунс.
Сверчок стоит на троллейбусной остановке, ссутулившись и нелюдимо уставившись в забеленную снегом землю. Нахлобученная на глаза клетчатая кепка еще сильнее оттопыривает его большие уши.
Подходит троллейбус. Взглянув на номер, художник вновь потупляется, но, ощутив неясное беспокойство, поднимает голову – из окна троллейбуса, уткнувшись лбом в стекло, на него в упор смотрит незнакомый парень. Глаза огромные, угольные, с черными кругами под ними. Бледное исхудалое лицо. На губах то ли усмешка, то ли бессмысленная улыбочка.
Сверчок тут же отводит глаза. Затем – из детского любопытства – опять бросает взгляд на еще не отъехавший, замерший на остановке троллейбус. И тотчас натыкается на черный взгляд парня. И снова прячет глазки.
Троллейбус отъезжает.
