В конце XV в. появляются ландскнехты с огромными барабанами[36] -- обычай, который был заимствован на Востоке. Барабаны с их чисто гипнотизирующим воздействием, лишенным всяческой музыкальности, знаменуют разительный переход от эпохи рыцарства к милитаристскому духу нашего времени: это один из элементов процесса механизации войн. Но на исходе XIV столетия весь пышный и наполовину игровой антураж личного состязания ради чести и славы еще в полном расцвете: украшения на шлемах и гербы, знамена и боевые кличи героев, старающихся превзойти друг друга в силе и доблести[37]. Перед боем и по его завершении посвящение в рыцари и возведение в более высокий рыцарский ранг торжественно скрепляют игру: рыцарям присваивают звание баннеретов [рыцарей со знаменем], обрезая их вымпелы, которые превращаются тем самым в знамена[38]. Прославленный лагерь Карла Смелого под Нейссом сияет роскошью придворного празднества: шатры некоторых рыцарей устроены "par plaisance" ["удовольствия ради"] в виде замков, с галереями и садами вокруг[39].
При описании военных действий следовало запечатлевать их в форме, соответствующей рыцарским представлениям. При этом выдвигались чисто технические различия между битвой и простым столкновением, ибо каждая схватка должна была в анналах воинской славы обрести свое прочное место и наименование. Вот слова Монстреле: "Si fut de ce jour en avant ceste besongne appellee la rencontre de Mons en Vimeu. Et ne fut declairee a estre bataille, pour ce que les parties rencontrerent l'un l'autre aventureusement, et qu'il n'y avoit comme nulles bannieres desploiees"[40] ["С того дня повелось говорить о встрече при Монс-ан-Виме. И не провозглашать ее битвою, ибо стороны встретились волею случая и знамен не развертывали"]. Король Англии Генрих V торжественно нарекает свою крупнейшую победу битвой при Азенкуре, "pour tant que toutes batailles doivent porter le nom de la prochaine forteresse ou elles sont faictes"[41] ["ибо все битвы именоваться должны были по крепостям, близ которых они проходили"]. Ночевка на поле битвы рассматривалась как признанный знак победы[42].
Личная отвага, проявляемая государем во время сражения, порою носит характер показной удали. Фруассар описывает поединок Эдуарда III с французским дворянином близ Кале в такой манере, что создается впечатление, будто дело вовсе не касается чего-то весьма серьезного. "La se combati li rois a monsigneur Ustasse moult longuement et messires Ustasse a lui, et tant que il les faisoit moult plaisant veoir" ["И сражались король с монсеньором Устассом[12]* и мессир Устасс с королем весьма долго, и так, что взирать на это было весьма приятно"]. Француз, наконец, сдается, и все кончается ужином, который король устраивает в честь своего знатного пленника[43]. В битве при Сен-Ришье Филипп Бургундский, чтобы избегнуть грозящей ему опасности, отдает свои богатые доспехи другому, однако поступок его преподносится так, как если бы причиною этого было желание подвергнуть себя испытаниям наряду с обыкновенными воинами[44]. Когда молодые герцоги Беррийский и Бретонский следуют за Карлом Смелым в его guerre du bien public [войне лиги Общего блага], они надевают, по словам Коммина, ложные атласные кирасы, украшенные золочеными гвоздиками[45].
Фальшь проглядывает всюду сквозь парадное рыцарское облачение. Действительность постоянно отрекается от идеала. И он все более возвращается в сферу литературы, игры и празднеств; только там способна удержаться прекрасная иллюзия рыцарской жизни; там люди объединяются кастой, для которой все эти чувства преисполнены истинной ценности.
