Унылый рефрен презрения к миру давно уже звучал во многих сочинениях на богословские темы, и прежде всего это относится к трактату Иннокентия III De contemptu mundi, который, видимо, только к концу Средневековья получил свое наибольшее распространение. Поистине удивительно, что этот столь влиятельный и удачливый государственный муж, который занимал престол св. Петра, человек, вникавший в столь многие дела и заботы, в свои юные годы был автором произведения, которое дышит таким жизнененавистничеством. "Concipit mulier cum immunditia et fetore, parit cum tristitia et dolore, nutrit cum angustia et labore, custodit cum instantia et timorе"[10]. "Зачинает женщина в нечистоте и зловонии, рожает в горестях и страданиях, вскармливает с тяготами и тревогой, воспитывает с заботой и страхом". Неужто радости материнства тогда вовсе ничего не стоили? -- "Quis unquam vel unicam diem totam duxit in sua delectatione jucundam... quem denique visus vel auditus vel aliquis ictus non offenderit?"[11] "Провел ли кто-либо хоть один-единственный день приятно и в полнейшем блаженстве... не будучи оскорблен тем, что он увидел, услышал и претерпел?" Что это: христианская мудрость или хныканье избалованного ребенка?
Нет сомнения, что во всем этом наличествует дух грубого материализма, который не может смириться с мыслью о кончине чего-то прекрасного, без того чтобы не усомниться в красоте самой по себе. И обратим внимание, каким образом высказывается сожаление (прежде всего -- в литературе, в меньшей степени -- в изобразительном искусстве) именно о женской красоте. Едва ли здесь есть граница между религиозным призывом поразмыслить о смерти, о бренности всего земного -- и сокрушением состарившейся куртизанки об увядании тела, которое она более не может никому предложить.
Вот пример, когда назидательное увещевание все еще занимает главное место. В целестинском монастыре в Авиньоне существовала до Революции[6*] настенная роспись, по преданию выполненная искусной рукой короля Рене. Там было изображено во весь рост прямостоящее тело женщины с изящной прической, закутанное в саван и кишащее червями. Начало помещенной под росписью надписи гласило:
Une fois sur toute femme belle
Mais par la mort suis devenue telle.
Ma chair estoit tres belle, fraische et tendre,
Or est-elle toute tournee en cendre.
Mon corps estoit tres plaisant et tres gent,
Je me souloye souvent vestir de soye,
Or en droict fault que toute nue je soye.
Fourree estois de gris et de menu vair,
En grand palais me logeois a mon vueil,
Or suis logiee en ce petit cercueil.
Ma chambre estoit de beaux tapis ornee,
Or est d'aragnes ma fosse environnee[12].
Я ровни в женах николи не знала,
По смерти же вот каковою стала.
Куда свежо и дивно было тело,
Куда прекрасно -- ныне же истлело.
В шелка рядиться тонкие любила,
Была прелестна, весела, нежна,
Теперь по праву я обнажена.
В богатых обреталася мехах,
В чертогах светлых некогда живуща,
Отныне же во мрачном гробе суща.
В покоях златотканы где картины?
Увы мне, в склепе я средь паутины.
О том, что все эти стенания производили должный эффект, свидетельствует возникшая позднее легенда: сам-де король, искусный в художествах, страстный почитатель красоты и радости жизни, изобразил здесь бывшую свою возлюбленную, увиденную им в склепе через три дня после того, как она была похоронена.
Это настроение несколько меняется, приближаясь к чисто мирским ощущениям, когда предостережения о преходящем характере всего живого демонстрируются не на отвратительном трупе, но еще живущим указывают на их собственные тела, пока что полные красоты, вскоре же -- прах, который будут поедать могильные черви. Оливье де ла Марш заключает свое назидательно-аллегорическое стихотворение о женских нарядах, Le Parement et triumphe des dames, Смертью, с зеркалом, в коем отражаются краса и тщеславие:
Ces doulx regards, ces yeulx faiz pour plaisance,
Pensez y bien, ils perdront leur clarte,
Nez et sourcilz, la bouche d'eloquence
Se pourriront...[13]
Взор сладостный, очей сих красота,
Помыслите ж! сиянье их прейдет,
Нос, брови да приветливы уста
Истлеют...
Что ж, еще одно истовое memento mori. Мало-помалу, однако, оно переходит в брюзгливую, чисто мирскую, исполненную себялюбия жалобу на изъяны, присущие старости:
Se vous vivez le droit cours de nature
Dont LX ans, est pour ung bien grant nombre,
Vostre beaulte changera en laydure,
Vostre sante en maladie obscure,
Et ne ferez en ce monde que encombre.
Se fille avez, vous luy serez ung umbre,
Celle sera requise et demandee,
Et de chascun la mere habandonnee[14].
Природе ваше бытие подвластно,
Лет шестьдесят, не боле, вам назначит,
Лице померкнет, бывшее прекрасно,
Бежать недугов станете напрасно,
В помеху просто вас переиначит.
Своей же дщери -- тенью обозначит;
Весь свет к стопам юницы припадет --
До матери же вовсе дела нет.
