Я думала, что наконец-то нашла себя. Нашла свое я, свое призвание. Нашла… счастье.
Каждый раз поднимаясь на сцену, каждый раз принимая в свою честь аплодисменты, оставляя на чужих майках, бумажках, открытых частях тела автографы, я погружалась в неведомый рай, транс,… мир беспечности и экстаза. Мир грез и сюрреальности, мир, где забываешь себя.
Но жизнь не стала сказкой. С притоком славы, признания, любви поклонников и поддержки новообретенных друзей, я бродила в тумане непонимания и тихой, монотонной, с хроническим покалыванием в душе, болью. Я сжигалась заживо желчью одиночества и упивалась ядом самобичевания.
То, к чему сердце так долго, молча, подсознательно, рвалось, оказалось самообманом.
Не в этом человеческое счастье. Не в этом… МОЕ счастье.
И даже Рок оказался… не моим любимым. Не моим суженым. Не моим… мужчиной.
Детская мечта взорвалась яркой вспышкой реальности и застыла божественной красоты звездой. Да только свет не грел, и в душе льдины не таяли. Эйфория прошла, адреналин из сосудов выветрился. И ничего, кроме пьянящего, терпкого вкуса безумия внутри меня не осталось.
… радоваться оказалось — нечему.
Отдаваясь до последнего, выжимая из себявсе, мы дарили сокровенное слушателям.
… прорваться сквозь толпу и нырнуть в гримерную (коморку три на четыре метра, с раздолбанными стульями и пошарпанным столом).
Дима Лазарев, МаксЛеший и Кузьма Ипатов — вот нынче моя семья. Помню, когда-то еще с нами были Маринка и Лина (вне сцены), да только жизнь решила иначе. Первая — не выдержала постоянных ссор из-за поездок по стране, и порвала с Кузьмой, а вторая — не вытерпела измен Макса.
Круг наш сузился, к четырем лицам, молчаливо и послушно носивших маски счастливых победителей. Сердце рвалось на части — и одна отрада была, это — музыка. Боль, излитая в ней и стихах, казалось, на мгновения, но отступала…
Былые успехи перестали радовать душу, начали раздражать.
Зажрались? Возможно, возможно, вы и правы. Да только от такого прозрения не становилось легче.
Отыграть очередной концерт — и отправиться в отель.
— Как это меня с Максом поселили?!! Вы с ума сошли? Как я с этим кобелем смогу ужиться?
Расхохотался Леший и только игриво заиграл бровью.
— Будешь третей.
— Облупишься! — и показала недвузначный, нецензурный жест. Резкий разворот — пошагала к лифту.
Зайти в номер, забрать свои вещи — и направиться к Кузьме.
Робкий стук.
— Открыто.
— Это я.
Ухмыльнулся.
— Макс будет в отчаянии.
— Его мечтам никогда не сбыться, — подыгрывала шутке.
Хотя… на самом деле, так оно и есть. После Леши я так ни с кем ни на что-то большее не решилась. Ни физически, ни душевно. Разве что Матвей, да и то, все оно было как-то робко, колко, да и едва ли можно назвать отношениями.
Тяжелый вздох — и рассесться на кровати.
Рыкнула в коридоре дверь, щелкнул замок соседнего номера. Донеслись женские голоса и хохот Лешего.
— А вот и Казанова на посту.
— Да пошел он, — нервно сплюнула. — Не надоело ему еще? Каждый раз разных таскает, словно что-то новое там пытается найти.
Рассмеялся Ипатов, но промолчал.
— Что? — уставилась на него. — Разве я неправа?
— Права. Ладно, — обхватил голову руками и стянул напряжение ладонями с лица. — Будем спать, или что?
— Угу, только зубы почищу.
— Давай.
Стянул футболку и плюхнулся на кровать.
Я поспешно удалилась в ванную исполнять обещанное, и вскоре присоединилась к Кузьме.
По-братски обнял, и еще громче засопел.
Недолго счастье играло.
Охи, ахи и крики из соседнего номера ставали все громче и громче, что, в итоге, просто-напросто стало невероятно бесить.
Проснулся и Ипатов.
Еще минуты «наслаждения» — и нервно выругался.
— Черт бы его побрал. Нужно в райдер добавить требование селить этого ублюдка за сто километров от нас.
Рассмеялась.
Немного привстала, упершись в ладони позади себя, расселась на кровати.
Неспешно повела взглядом по окутанной полумраком, втусклом свете луны и прилегающих к строению фонарей, комнате.
— Что, может, покурим? … все равно ж не уснем.
— Пошли, куда деваться, мать его за ногу.
…
Скрипнула дверь. Спешно обернулись — на балкон к нам вышел Димка.
Улыбка переросла в хохот.
— Что? Как всегда? Кто-то трахается, а кто-то — нервнокурит?
— Слышишь, умник, иди ты… сам знаешь куда, — злобно рявкнула я.
— Я и пришел, — ухмыльнулся Лазарев и, спешно подкурив от сигареты Кузьмы, стал рядом и тоже запыхтел. Взгляды наши поплыли по горизонту, утопая в собственных мыслях, спотыкаясь о личные, жизненные печали и обиды.
Матвей.
«Я еще долго стоял и смотрел на тебя, не понимая, рассуждая, ты это или не ты. Короткие, состриженные под мальчика, волосы, перекрашенные в „пепельный блондин“, они совсем не вязались с длинными, пышными русыми локонами, которые навеки остались в моей памяти. Пухлые щечки превратились в невеселые впадины, розовые губы — в бледные линии. Глаза, единственное, что осталось твоим — так это глаза. Голубые, по-прежнему печальные, усталые два озерца, полные боли и отчаяния, жажды нежности и заботы.
